Они провели в Кланге одиннадцать дней, гадая, чем же все закончится. Кормили плохо, но и плохой еды не хватало, а магазинов в округе не нашлось; да если б они и были, денег все равно почти не осталось. На двенадцатый день майор Нему построил пленных, полчаса им что-то излагал, потом выделил для конвоя одного капрала и направил их в Порт-Диксон. Там, возможно, есть корабль, сказал он, который отвезет их в Сингапур; если же его не будет, они смогут обратиться в главное управление лагерей для военнопленных.

Шел март 1942 года. До Порт-Диксона было около пятидесяти миль, а они двигались все медленнее и медленнее. Этот путь прошли за две недели. В одной деревне пришлось переждать несколько дней – миссис Хорсфолл подхватила малярию и свалилась с температурой 40,5 °C. Через неделю она поправилась и даже смогла идти, вернее брести, но ей уже не удалось восстановить прежние силы, и с тех пор главенство все чаще ложилось на плечи Джин.

Когда пришли в Порт-Диксон, вся одежда имела плачевный вид. Мало у кого осталось хоть что-нибудь на смену, потому что для облегчения пути давно уже выбросили все что только можно. У Джин и миссис Холланд были только тонкие ситцевые платья, надетые на них в тот день, когда они попали в плен, – теперь уже дырявые и ветхие от стирок. Почти с самого начала похода Джин шла босиком и больше не собиралась надевать обувь. Теперь она еще больше походила на малайку. В Салаке за тридцать долларов она продала ювелиру-индийцу свою маленькую брошку и два доллара из этих драгоценных денег потратила на дешевенький саронг.

Саронг – это сшитый в виде цилиндра кусок ткани более двух метров длиной, который носят как юбку. Вы влезаете в него и закрепляете на талии, как полотенце; лишний материал образует складки, которые позволяют свободно двигаться. Когда ложитесь спать, вы развязываете узел; саронг свободно накрывает вас, но не сбивается в сторону. Это самая легкая и самая прохладная одежда в тропиках, и самая удобная, потому что ее легко шить и стирать. А еще Джин отрезала от своего платья рваный подол, и получилось что-то вроде туники; теперь ей было легче и прохладнее, чем всем остальным. Столь неподобающий переход к местной одежде все поначалу решительно осудили; но платья приходили в негодность, и все больше и больше женщин следовали примеру Джин.

В Порт-Диксоне не оказалось гавани, как и корабля. Путникам разрешили остаться, они поселились в сарае для хранения копры[4] и жили там практически без конвоя. Но для японского командира они были обузой, и через десять дней он отправил их в Серембан. Очевидно, он рассудил, что коль скоро это не его пленные, то не ему за них и отвечать: тот, кто взял их в плен, пусть и ищет для них лагерь. А его задача – избавиться от них, пока они не начали требовать для своих нужд еду, конвой и лекарства, принадлежащие Императорской армии Японии.

В Силиау, городке на полпути от Порт-Диксона до Серембана, беда пришла и в семью Холланд: умерла Джейн. Они отдыхали от вчерашнего перехода в сарае для прокуривания каучука; днем у девочки началась лихорадка, и один из двух конвоиров всю дорогу нес Джейн на руках. Градусник недавно разбился, и теперь нечем было померить температуру малярийным больным; но девочку явно мучил жар. Джин и Эйлин Холланд дали ей немного оставшегося хинина, дали бы и больше – но малышка слишком ослабла, а потом уже стало поздно. Они умолили японского сержанта, чтобы он разрешил им остаться в Силиау, пока девочка не поправится, и остались вместе с ней, и не спали, и боролись за ее жизнь в этом темном вонючем сарае, в котором ночью шныряли крысы, а днем разгуливали куры. На вторые сутки вечером Джейн умерла. Джин не ожидала, что миссис Холланд так стойко это выдержит.

– На все воля Божья, – тихо сказала она. – И Он даст силы нашему папочке, чтобы выдержать это известие, точно так же как Он дает нам силы, чтобы вынести все испытания.

Без слез стояла она перед могилкой с маленьким деревянным крестом. И все так же без слез сделала на кресте надпись: «Пустите ко Мне страдающих детей».

– Мне кажется, нашему папочке понравились бы такие слова, – тихо сказала она.

Ночью Джейн проснулась и в темноте услышала, как миссис Холланд плачет.

А малыш Робин все это время чувствовал себя превосходно. Видно по счастливой случайности, он ел только рис и суп, которые недавно кипятили, и живот у него совсем не болел. Джин несла его всю дорогу; с тех пор как они ушли из Панонга, она изрядно окрепла. В Кланге она, правда, пять дней пролежала в лихорадке, но дизентерией не заразилась и все время хорошо ела. И Джин, и малыш, который ехал у нее на боку, постоянно шли под солнцем и оба сильно загорели.

Через Серембан проходила железная дорога, и путники надеялись, что смогут сесть на поезд до Сингапура. До Серембана они добрались в середине апреля. С поездом ничего не вышло; железная дорога кое-как работала, но с Сингапуром сообщения не было. Вскоре им велели отправляться в Тампин, но одна из женщин осталась в Серембане. Это была Эллин Форбс, незамужняя девица, которая приехала в Малайю, чтобы выйти замуж, но не вышла, а почему – Джин поняла после того, как тесно пообщалась с ней пару месяцев кряду. Эллин оказалась пустой, легкомысленной хохотушкой, да и с японскими солдатами она держалась слишком свободно, а стало быть, не могла заслужить симпатии пленных женщин. Они заночевали в пустой школе на окраине Серембана, кишевшего солдатами. А наутро Эллин уже не было, и больше ее не видели.

Джин и миссис Хорсфолл попросили вызвать офицера и рассказали ему, что одна женщина из их партии пропала, возможно похищена солдатами. Офицер обещал расследовать этот случай, но с места дело не сдвинулось. А через пару дней пленные получили приказ идти в Тампин и в сопровождении конвоя вышли из Серембана.

Путники пробыли в Тампине несколько дней; кормили их так скудно, что они совершенно оголодали. После настойчивых просьб местный комендант отправил их под конвоем в Малакку, где они надеялись сесть на корабль. Но в Малакке не оказалось кораблей, и военный комендант приказал им отправляться обратно в Тампин. Совсем упав духом, они поплелись обратно. В Алор-Гаджа умерла Джуди Томсон. Было ясно, что, вернувшись в Тампин, многие просто не выживут. Лучше уж идти прямо в Сингапур, решили они и убедили капрала повернуть в сторону Гемаса.

В середине мая, на пути в Гемас, в Айер-Кунинге, умерла миссис Хорсфолл. Она так и не смогла по-настоящему оправиться после малярии – да и была ли это малярия? – от которой два месяца назад ее лихорадило. У нее то и дело поднималась температура, и Джин засомневалась насчет малярии. Но так или иначе миссис Хорсфолл слабела на глазах. В Айер-Кунинге она опять подхватила дизентерию и, то ли от сердечной недостаточности, то ли от истощения, за два дня угасла. Заботиться о Джонни Хорсфолле стала миссис Фрит, невысокая увядшая женщина лет за пятьдесят. Поначалу ей все время казалось, что она вот-вот помрет, а забота о мальчике воодушевила ее; теперь миссис Фрит чувствовала себя все лучше и лучше и даже перестала стонать во сне.

Через три дня пришли в Гемас; как и в других городках, разместились в школе. Вечером явился с проверкой комендант города капитан Нисуи, прибытие партии пленных для него оказалось новостью. Женщин это не удивило: так всегда реагировали на их появление. Джин объяснила ему, что они пленные, которые идут в Сингапур.

– Сингапур не принимает пленных, – сказал японец. – Строгий приказ. Откуда вы идете?

Она рассказала ему.

– Мы идем уже больше двух месяцев, – сказала Джин тихо, боясь снова разочароваться. – Мы должны попасть в лагерь, иначе погибнем. Семеро из нас уже умерли. Теперь нас осталось двадцать пять. Мы не хотим умирать. Нам нужно, очень нужно попасть в сингапурский лагерь. Вы же сами видите.

– Сингапур больше не принимает пленных, – повторил он. – Жаль, но это строгий приказ. В Сингапуре слишком много пленных.

– Но, капитан Нисуи, – сказала она, – ведь это не касается женщин. Речь наверняка только о мужчинах.

– Сингапур больше не принимает пленных, – повторил он. – Строгий приказ.

– Но можно нам хотя бы остаться здесь – устроить стоянку и обратиться к доктору?

Его глаза сделались еще более узкими, чем раньше.

– Здесь нет места для пленных.

– Но что же нам делать? Куда идти?

– Так и быть, – сказал он, – я узнаю, куда вам идти, и завтра скажу.

Он ушел, и Джин вернулась к женщинам.

– Вы сами всё слышали, – тихо проговорила она. – Он утверждает, что нам нельзя в Сингапур.

Новость не произвела на пленных особого впечатления; последние дни они ни о чем, кроме еды, не думали, да и Сингапур был слишком далеко.

– Сдается мне, что никому мы не нужны, – с горечью произнесла миссис Прайс. – Бобби, еще раз увижу, что ты дразнишь Эми, – наподдаю тебе не хуже отца. Я могу, ты меня знаешь!

– Вот бы они просто отпустили нас, – вздохнула миссис Фрит, – мы бы тогда нашли какую-нибудь деревушку, да и поселились там, пока война не кончится.

Джин взглянула на нее:

– А где же брать еду? Япошки нас хотя бы кормят.

Но это была мысль, и она пока не стала ее обдумывать, просто запомнила на будущее.

– Кормят роскошно, жаль только, порции крошечные, – сказала миссис Фрит. – Я этот ужасный Тампин до конца своих дней не забуду.

На следующий день пришел капитан Нисуи.

– Пойдете в Куантан, – сказал он. – В Куантане женский лагерь, очень хороший. Вам там понравится.

И где же этот Куантан, подумалось Джин.

– Как туда идти? – спросила она. – Это далеко?

– Это на побережье, – сказал капитан. – Отправляйтесь прямо сейчас.

– Это же сотни миль отсюда, – сказала одна из женщин за спиной Джин. – На восточном берегу.

– Да, – подтвердил капитан Нисуи, – на восточном берегу.

– Мы можем поехать на поезде? – спросила Джин.

– Мне жаль, но поездов нет. Будете идти десять, пятнадцать миль в день. Быстро дойдете. Вам там очень понравится.

– Капитан, мы потеряли уже семь человек, – тихо сказала Джин. – По дороге в Куантан умрут и остальные. Посадите нас хотя бы на грузовик.

– Мне жаль, но грузовика нет, – ответил он. – Вы быстро дойдете.

Он приказал выходить немедленно, но день был уже в разгаре и женщины запротестовали. Набравшись терпения, Джин долго уговаривала его, чтобы он разрешил им выйти завтра на рассвете – и добилась своего. Еще она выпросила хороший ужин – тушеное мясо с рисом и каждому по банану.

Прямую дорогу между Гемасом и Куантаном не проложили, предстоял путь примерно в сто семьдесят миль. Тянулась последняя неделя мая, когда они вышли из Гемаса. Джин прикинула, что в Куантан они придут недель через шесть. До этого самый большой переход занимал пятьдесят миль – в тот раз, когда надеялись на грузовик. Теперь их ждала дорога длиной в шесть недель, и будет ли передышка в конце пути, никто не знал. Никто по-настоящему не верил, что в Куантане их ждет лагерь.

– Зря ты, душенька, спросила его насчет того, чтоб мы здесь остановились, – сказала миссис Фрит. – Не слишком это ему понравилось.

– Да он просто хочет от нас отвязаться, – устало ответила Джин. – Больно ему нужно о нас думать; ушли дальше – и хорошо.

Наутро пленные под конвоем двух солдат – сержанта и рядового – покинули город. Гемас был железнодорожным узлом, отсюда на север ходили составы Линии Восточного побережья; но сейчас железная дорога замерла. Ходили слухи, что рельсы разберут и в стратегических целях уложат где-то на севере. Но женщин это не беспокоило. Беспокоило их то, что вдоль рельсов лежал путь, а это значило – целый день идти по солнцу, без малейшей надежды сесть на поезд.

Шли уже с неделю, продвигаясь в день миль на десять, когда одного ребенка за другим начала валить лихорадка. Никто так и не узнал, что это за болезнь. Первой заболела маленькая Эми Прайс, она покрылась сыпью, у нее поднялась высокая температура и потекло из носа. Возможно, корь? Изолировать девочку было невозможно, и остальные дети один за другим тоже заразились. Эми Прайс потихоньку выздоравливала и начала уже вставать на ноги, но семерым больным становилось все хуже и хуже. Им нечем было помочь, разве что умывать прохладной водой измученные вспотевшие личики да менять мокрые рубашки на сухие – если они успевали высохнуть. Пленные дошли до Бахау и разместились на станции – кто в кассе, кто в зале ожидания, кто прямо на платформе, и здесь, в Бахау, детская лихорадка достигла своего пика. Им ужасно не повезло – здешний доктор, японский военврач, три дня назад уехал на грузовике в свое управление, в Куала-Киаванг. И хотя Джин попросила старосту послать за ним, доктор не приехал. Помощи ждать было неоткуда.

В Бахау умерли четверо ребятишек: Гарри Коллард, Сюзен Флетчер, Дорис Симмондс – ей минуло всего три годика – и Фредди Холланд. Понятно, что Джин больше всего заботилась о Фредди, но она так мало могла сделать! С первого дня его болезни ей было ясно, что он умрет, слишком много она уже навидалась. Что-то появлялось в поведении больных, даже малышей, указывающее на скорую смерть, – какое-то безразличие, как будто человек уже устал жить. Да и здоровых к этому времени перестала волновать смерть. Ни горя, ни скорби больше не осталось у них в душе. Смерть стала буднична; с ней боролись, но если она побеждала – что ж, такова судьба, думали все. Кто-то умирал, и начинались обычные заботы: следовало выпрямить покойнику руки и ноги, вырыть могилу, сделать крест, записать в тетради дату, и особенно подробно – маршрут, чтобы отыскать могилу. На скорбные раздумья просто не оставалось сил.

А Джин боялась за миссис Холланд. После того как похоронили Фредди, Джин просто-таки заставляла Эйлин заботиться о малыше. В последние несколько недель Джин полностью взяла на себя опеку над маленьким Робином: кормила его, утешала, в дороге несла на руках и сама сильно к нему привязалась. Когда же оба старших ребенка Эйлин умерли, Джин отдала малыша матери. Не потому что он ей надоел, а потому что Эйлин Холланд потеряла всякий интерес к жизни, а заботы о Робине могли поддержать ее. Но все было безуспешно. Эйлин так ослабела, что не могла нести малыша во время переходов, и у нее не хватало сил даже поиграть с ним. Да и сам малыш, отвыкнув от матери, чаще просился на руки к Джин.

– Он, похоже, думает, что это ты его мама, – сказала как-то миссис Холланд. – Возьми его, дорогая. Ему так нравится с тобой.

Теперь они делили заботы о малыше на двоих. Эйлин кормила его, а Джин утешала и развлекала.

Оставив за сигнальной будкой Бахау четыре маленькие могилы, путники снова отправились в дорогу. Ослабевших ребятишек несли на сделанных из бамбуковых палок носилках. Как обычно в этом походе, конвоиры-японцы были добры и разумны; хоть они и считались неотесанными азиатами, но жалели слабых женщин и по-настоящему заботились о ребятишках. Положив рядом с больным ребенком свою винтовку, одной рукой они брались за носилки, а другой подхватывали кого-нибудь из малышей – и шли так час за часом. Как и раньше, пленным и конвоирам сложно было объясняться друг с другом и с местными жителями. Женщины уже могли связать несколько слов по-японски, но малайский хорошо знала только Джин, и именно она в деревнях выступала переводчиком.

Глядя на миссис Фрит, Джин только диву давалась. Поначалу эта женщина быстро выбилась из сил и постоянно пророчила разные ужасы, а у остальных было слишком много хлопот и без того, чтобы страшиться грядущего. А когда миссис Фрит взяла Джонни Хорсфолла под свою опеку, она как будто начала жить заново; здоровье ее выправилось, и она шла теперь не хуже остальных. Она жила на Малайе около пятнадцати лет; по-малайски знала лишь несколько слов, зато ей было много известно о самой стране и о местных болезнях. Она несказанно обрадовалась, что им предстоит идти в Куантан.

– Это совершенно потрясающее место, – говорила она. – Климат гораздо здоровее, чем на западе, да и люди приятнее. Мы там вмиг поправимся, вот увидите.

Время шло, и Джин сама не заметила, как все чаще и чаще стала обращаться к миссис Фрит за советами и поддержкой.

В дороге до Айер-Кринга миссис Холланд совсем обессилела. Два раза она падала, и женщинам пришлось по очереди помогать ей идти дальше. Нести ее на носилках было бы слишком тяжело; исхудав, она весила всего восемь стоунов[5], но и такой груз никто из них не смог бы нести слишком долго. Да и кому-то из больных детей пришлось бы тогда идти пешком, поэтому о носилках она даже не думала. До деревни она добрела своими ногами, но лицо ее стало другого цвета, как тогда, у миссис Коллард, и это был плохой знак.

Маленькая деревня Айер-Кринг притулилась у железнодорожной станции; вокзала на станции не было, и, как это уже не однажды случалось, староста после переговоров пустил пленных в какой-то дом. Они уложили миссис Холланд в уголок потемнее, свернули под голову подушку и умыли ей лицо; жаль, что у них не нашлось ничего стимулирующего, хотя бы того же коньяка. Ей было тяжело лежать, и они усадили ее так, чтобы она могла спиной опереться о стену. Вечером она поела немного супа. Она понимала, что ей остается недолго.

– Прости меня, дорогая, – прошептала она ночью, повернувшись к Джин. – От меня столько хлопот. И мне так жалко Билла. Если увидишь его когда-нибудь, скажи ему, пусть не терзает себя. А если встретит хорошую девушку, пусть женится и даже не раздумывает. Ведь он совсем еще не старый.

А через час-другой сказала:

– Мне так хочется, чтобы малыш остался у тебя. Вот увидишь, он принесет тебе счастье.

Утром Эйлин была еще жива, но лежала без сознания. Женщины пытались ей помочь, но дыхание ее становилось все слабей и слабей, и к полудню она умерла. Вечером ее похоронили на мусульманском кладбище возле деревни.

После Айер-Кринга начинался самый опасный район из всех, что они прошли. Путники двигались на север; слева тянулись горы центральной Малайзии, а впереди маячили верховья Паханга, воды которого стекали к восточному побережью. Здесь Паханг соединял множество притоков: Менкуанг, Петранг, Беленгу и другие; по этой топкой равнине, пробираясь через болота и мангровые заросли, кишащие змеями, крокодилами и москитами, им предстояло пройти сорок миль. Днем их ждали жаркие, душные испарения, ночью – безжалостно леденящий мокрый туман.

Прошло два дня, и у многих начался жар, и не такой, как при знакомой им малярии с невысокой температурой. Это вполне могла оказаться лихорадка денге. Лечиться было нечем, и не потому что осталось мало денег, а потому что в джунглях негде купить лекарств. Сержант сказал Джин, что лучше бы не останавливаться, а как можно быстрее пройти эти ужасные места. Джин и саму уже лихорадило; перед глазами все как будто плыло – голова разламывалась и трудно было сфокусировать взгляд. Девушка передала слова сержанта миссис Фрит, которая пока прекрасно себя чувствовала.

– Он прав, Джин, – твердо сказала миссис Фрит. – Нам надо поскорей выйти из этого болота. И уж если ты меня спрашиваешь, я думаю, нам больше не стоит останавливаться на дневки.

Джин перевела дух.

– А как же быть с миссис Симмондс?

– Попросим солдат понести ее; только бы ей не стало хуже. Это будет ужасно, но чем быстрее мы выйдем отсюда, тем быстрее оправятся больные. Я это точно знаю, я уверена в этом. Нельзя нам оставаться в этих скверных болотах.

Слабые, больные, шатающиеся от лихорадки, теперь они шли каждый день. Заболел и малыш, которого несла Джин, – Робин Холланд; он занемог в этом походе впервые. В деревне Ментри Джин показала мальчика старосте. Тот что-то сказал жене, и она вынесла в грязной кокосовой скорлупе какую-то жидкость, ужасно горькую на вкус, – видимо, настойку хины. Джин дала немного малышу, сама тоже глотнула – и за ночь им обоим полегчало. Глядя на них, и другие женщины глотнули этой настойки – и всем стало лучше.

Прошло одиннадцать дней, прежде чем добрались до возвышенности за Темерлохом, похоронив по дороге миссис Симмондс, миссис Флетчер и маленькую Джиллиан Томсон. Выйдя на сухую землю, женщины рискнули устроить дневку; Джин была еще очень слаба, но ее уже не лихорадило. А малыш все никак не выздоравливал и почти все время плакал. Миссис Фрит теперь уже не наводила на всех тоску, как раньше, а наоборот, вселяла в пленных силы.

– Теперь станет все лучше и лучше, – говорила она. – Чем ближе мы к берегу, тем нам будет легче. А на восточном побережье – просто прекрасно, там можно купаться, с моря дует приятный ветерок, настоящий курорт!

Вскоре пришли в деревушку, которая лежала на холме среди джунглей; у нее было какое-то сложное название. Рядом текла река Дженгка. Пленники давно уже свернули с железнодорожных путей на восток и шли по дороге сквозь джунгли; рано или поздно им предстояло выйти на шоссе, идущее на Куантан. В деревне дул приятный прохладный ветерок, а жители ее оказались добры и гостеприимны; они выделили пленным дом для ночевки и принесли еды и свежих фруктов, а еще приготовили настойку для больных. Шесть дней женщины прожили в деревне, наслаждаясь чистым свежим воздухом, и все они почти выздоровели. В благодарность за еду и доброе отношение они подарили старосте маленькую золотую брошку покойной миссис Флетчер; ей бы это понравилось, решили они.

Через четыре дня, вечером, они пришли в Маран, деревню домов в пятьдесят, со школой и несколькими магазинчиками; в полумиле к северу от нее проходила дорога, пересекающая Малайский полуостров от Куантана до Керлинга. Пять недель они шагали по железнодорожным рельсам и лесным тропам, и теперь, увидев хоть какую-то цивилизацию, были совершенно счастливы и как будто преисполнились новыми силами. Вскоре они дошли до двух стоящих грузовиков. Фургоны, битком набитые рельсами и шпалами, видимо, направлялись в Куантанскую комендатуру. Рядом стояли конвоиры-японцы. Один грузовик с помощью шпалы был приподнят, и двое белых мужчин, лежа под ним, возились с задней осью. Худые, но крепкие, мускулистые, они были великолепны: загорелые и все перемазанные в машинном масле, одетые в шорты и армейские ботинки – прямо на босу ногу. И они были белые, первые белые мужчины за пять месяцев.

Пленные столпились возле грузовиков; конвоиры на японском отрывисто заговорили друг с другом. Один из мужчин, лежа под грузовиком и работая гаечным ключом, взглянул на босые ноги и саронги – больше ему ничего не было видно – и неторопливо произнес:

– Поганые япошки с погаными бабами весь свет загородили.

Несколько женщин засмеялись, а миссис Фрит сказала:

– Молодой человек, вы не могли бы использовать другую лексику?

Мужчины выбрались из-под грузовика и уставились на женщин и детей, загорелых, в саронгах, босых.

– Кто сейчас говорил? – медленно, делая промежутки между словами, спросил мужчина с гаечным ключом. – Кто знает английский?

– Да мы все тут англичане, – рассмеялась Джин.

Он посмотрел на нее, на черные волосы, заплетенные в косу, на смуглые руки и лицо, на саронг, на смуглого ребенка у нее на боку. Вдоль V-образного выреза поношенной рубашки шла полосочка белой кожи.

– Вы здешние? – осторожно спросил он.

– Да нет, мы настоящие англичане – мы все, – ответила она. – Мы пленные.

Он встал; это был светловолосый крепкий парень лет двадцати семи – двадцати восьми.

– Всамделе, что ли? – спросил он.

Она не поняла и спросила в ответ:

– Вы пленные?

– Пленные ли мы? – переспросил он неторопливо и улыбнулся. – Ну дела.

Какой-то необычный он был, она раньше таких не встречала.

– Вы англичане? – спросила она.

– Нет, конечно, – опять протянул он. – Мы австралийцы.

– У вас здесь лагерь? – спросила она.

– Нет, – покачал головой он, – мы из Куантана. Везем вниз по берегу весь этот хлам, целый день уже за рулем.

– А мы идем в Куантан, в женский лагерь, – сказала она.

– Ну это вы зря, – посмотрел он на Джин, – в Куантане нет женского лагеря. Там вообще никакого лагеря для пленных нет. Только нас, водителей, держат, и то временно. А кто вам сказал про женский лагерь?

– Японцы, – вздохнула она, – они нас туда послали. Опять, значит, наврали.

– Проклятых япошек только и слушать. – Он медленно расплылся в улыбке. – Я думал, вы бунги. А вы всамделе англичане? Прямо из самой Англии?

– Ну да, – кивнула она. – Некоторые тут уже десять или пятнадцать лет живут, но мы все англичане.

– Что, и дети тоже?

– Да все, – сказала она.

Он медленно улыбнулся.

– Никогда бы не подумал, что английская леди может вот так вот выглядеть.

– Да вы и сами все в машинном масле, – улыбнулась Джин.

Другой мужчина тоже разговаривал с остальными женщинами; рядом с Джин стояли миссис Фрит и миссис Прайс.

– Откуда вы идете? – спросил у них австралиец.

– Из Панонга, – ответила миссис Фрит. – Мы все искали, где бы нам сесть на корабль.

– А сейчас-то вы куда?

– Да мы в Куантан идем, – сказала Джин.

– Ну ведь не из самого же Панонга?

– Да мы уж где только не побывали, – хохотнула она. – В Порт-Светтенхеме, в Порт-Диксоне – везде. И нигде нас не берут. Я подсчитала, мы пятьсот миль прошли.

– Ну и дела, – удивился он. – Я и не знал, что такое бывает. А как же вы с провизией обходитесь?

– С провизией? – не поняла она.

– Ну, где вы еду берете?

– Мы на ночь в деревнях останавливаемся. Ну и нам там что-нибудь приносят. Если вот такая деревня, как эта, обычно в школе ночуем. Что раздобудем, то и едим.

– Господи помилуй, – сказал он. – Подождите-ка, я напарнику расскажу.

И, развернувшись к тому, спросил:

– Ты можешь себе вообразить? Попали в плен и с тех пор путешествуют. И все их никак в лагерь не могут определить.

– Да мне уж рассказали, – ответил ему другой. – Ну япошки проклятые, что творят, просто тошнота одолевает.

Светловолосый повернулся к Джин:

– А если кто-то из вас заболеет?

– Тогда выздоравливает либо умирает, – просто ответила она. – За три месяца мы врача, считайте, не видели, и лекарств у нас тоже почти не осталось, так что в основном приходится помирать. Нас тридцать два человека было, а осталось семнадцать.

– Ну и дела, – тихо сказал он.

– Вы здесь на ночь останетесь? – спросила Джин.

– А вы?

– Мы – да, – ответила она. – Да мы и завтра здесь весь день пробудем, а может, нам на ваших грузовиках разрешат доехать. У нас дети, мы не можем каждый день идти, так что один день идем, один – отдыхаем.

– Ну, если вы, Миссис Бунг, здесь останетесь, тогда и мы, пожалуй, тоже, – сказал он. – Сейчас эту проклятую ось так починим, что она вовек не закрутится, пока мы не захотим.

Он замолчал. Потом спросил:

– А лекарства? Каких вам найти лекарств?

– Глауберову соль, – быстро ответила она.

Он кивнул.

– Больше ничего?

– Нам бы еще чего-нибудь от жара, а малышам от кожных болячек. Здесь можно что-нибудь достать?

– Попробую, – медленно проговорил он. – А деньги у вас остались?

– После шести месяцев с япошками? – фыркнула миссис Фрит. – Да они у нас все забрали. Даже обручальные кольца.

– У нас осталось немножко украшений, – сказала Джин, – было бы только на что их менять.

– Я сначала пойду узнаю, что можно достать, – сказал мужчина. – Вы тут устраивайтесь где-нибудь на ночевку, а вечером увидимся.

– Хорошо, – сказала Джин.

Она подошла к сержанту и поклонилась – ему это льстило и договориться с ним было уже проще.

– Гунсо (сержант), – сказала она, – где сегодня ясме (искаж. отдыхать)? Детям надо ясме. Надо найти старосту насчет ясме и миси-риса (вареный рис).

Вскоре они нашли старосту, тот выделил пленным школу и распорядился принести им риса. Когда в партии было тридцать с лишним человек, им, случалось, отказывали наотрез; но чем меньше их оставалось, тем проще становилось найти еду и ночлег. Женщины разместились в школе и сразу принялись хлопотать по хозяйству – чтобы все успеть к ночи. Они и раньше втайне подозревали, что в Куантане нет никакого женского лагеря – и все равно известие об этом всех расстроило. И это еще повезло встретить австралийцев.

А парни, забравшись под сломанную ось, стали дальше чинить свой грузовик.

– Дела у них паршиво обстоят, – тихо говорил светловолосый своему напарнику. – Как бы нам с этим ремонтом еще денек протянуть? Я им с лекарствами обещал помочь.

Заевший тормоз, который раскалил одну из ступиц и вызвал остановку грузовика, они уже починили.

– Забыть на пару секунд про эту чертову ступицу, да и выдрать кардан из дифференциала, – ответил другой. – Развалится все на части, и, считай, ночевка в грузовике обеспечена.

– Я им с лекарствами обещал помочь.

Оба замолчали, продолжая ковыряться в машине.

– И как ты это себе представляешь?

– Проще всего, думаю, на бензин поменять.

Когда стемнело, они выдернули из задней оси тяжелый четырехфутовый металлический кардан вместе с двумя шарнирами; оставляя за собой черные масляные капли, притащили его капралу-японцу на хранение и в знак своего усердия.

– Сегодня здесь ясме, – сказали они.

Конвоир посмотрел на них недоверчиво, но согласился; в самом деле, не поедешь же на сломанном грузовике. Он ушел добыть на ужин риса, а присматривать за водителями поручил рядовому.

Светловолосый парень тут же отпросился помыться и скрылся за домом. Тенью проскользнул он позади улицы и вышел на нее обратно ярдов через двести, уже в конце деревни. Там жил китаец, хозяин автобуса-развалюхи; австралийцы, часто ездившие через Маран, давно уже приметили это место.

– Джонни, бензин нужен? Почем возьмешь? – тихо и, как всегда, неспешно сказал светловолосый.

Удивительно, но если один хочет купить, а другой продать – им совсем не мешает языковой барьер. При этих переговорах, например, были использованы надписи большими буквами на куске оберточной бумаги: «ГЛАУБЕРОВА СОЛЬ», «ХИНИН» и «ЛЕКАРСТВА ОТ КОЖНЫХ БОЛЕЗНЕЙ».

Держа в руках три бидона и длинный резиновый шланг, найденный за туалетом, парень тем же путем прокрался обратно. Скоро он уже подходил к грузовикам, на ходу нарочито застегивая штаны. Часов в десять вечера он пошел к школе; уже совсем стемнело. По ночам пленных женщин должен был стеречь конвоир; но все пять недель, что эти солдаты караулили их, пленные вели себя смирно, поэтому ночью за ними присматривали спустя рукава. Австралиец знал, где их конвоиры – они сидели на корточках около грузовиков вместе с караульными из Куантана, и он мог тихо пробраться к школе.

Около раскрытой двери он помедлил и тихо спросил:

– Леди, с кем из вас я сегодня днем разговаривал? Женщина с ребенком.

Джин спала; ее разбудили, она намотала саронг, надела блузу, подошла к двери и увидела у парня в руках несколько пакетиков.

– Это хинин, – сказал он. – Если надо, я еще достану. Глауберову соль я не принес, но вот это китайцы принимают от дизентерии. Там все по-китайски, но он сказал, надо каждые четыре часа принимать по три листочка, запивать горячей водой – это взрослому. Если листки будут помогать, вы сохраните этикетку, купите потом такие же в китайской аптеке. Если еще что-то понадобится, вы скажите, я этого замбука (врач скорой помощи) потрясу за воротник.

– Огромное вам спасибо, – благодарно сказала она. – Сколько мы вам должны?

– Да ну, бросьте, – неторопливо, как обычно, ответил он. – Это япошки заплатили, правда, они пока еще не в курсе.

Она еще раз поблагодарила его и спросила:

– А что вы здесь делаете? Куда едете?

– В Куантан, – сказал он. – Должны были к ночи приехать, а у Бена Леггатта – ну, это мой напарник, – так у него грузовик сломался, вот мы и застряли. Если завтра починим – дальше поедем, а нет, так останемся, на сломанном все равно далеко не уедешь.

Всего их шестеро водителей, рассказал австралиец, и шесть грузовиков постоянно курсируют между Куантаном и Джерантутом, это железнодорожная станция милях в ста тридцати от Куантана. По идее, за день они должны доехать в Джерантут и выгрузить рельсы со шпалами, а на следующий день вернуться за новым грузом. Рельсы и шпалы доставляют в Куантан по реке, неизвестно откуда. Новую дорогу, видно, строят, сказал он. Тяжело груженной машине по такой жаре трудно ехать, и в Куантан к вечеру они часто не успевают, тогда приходится ночевать в каком-нибудь поселке. В Куантане, впрочем, никто на этот счет особенно не расстраивается.

Его взяли где-то около Джохора. Последние два месяца он водит как раз такой грузовик; все уж лучше, чем в лагере.

Джин сидела на ступеньке крыльца, а он присел рядом с крыльцом на корточки. Поза у него была странная – на одну ногу сел, а другую выставил вперед.

– Вы в Австралии тоже водителем работали? – спросила она.

– Да упаси боже, – ответил он. – Я рингер.

– А кто это – рингер?

– Скотник. Я родом из Квинсленда, там есть одно местечко за Клонкарри, ну и вся моя родня тоже живет в Квинсленде. Отец в свое время приехал из Лондона, из Хаммерсмита. Он всю жизнь работал извозчиком, знал очень много о лошадях; его позвали в Квинсленд работать на контору «Кобб и компания», и там он встретил маму. Я сам давно не был в Клонкарри. Я работал западнее, на Территории, на станции Воллара. Это миль сто десять на юго-запад от Спрингса.

– А Спрингс – это что? – улыбнулась Джин.

– Алис, – сказал он, – Алис-Спрингс. Он прямо в середине Австралии, на полдороге между Дарвином и Аделаидой.

– Я думала, в середине Австралии сплошь одни пустыни, – созналась она.

– Ну и ну, – удивился он такому невежеству. – Алис – просто шикарное место. Там полно воды, люди даже на ночь оставляют шланги газоны поливать. Да, всю ночь вода течет! Конечно, на Территории почти везде сухо, но зато вдоль криков хорошие пастбища. Если нужна вода – там ее всегда можно найти. Крик – это такая река, которая течет только в сезон дождей, ну, это пару месяцев в году. А в засуху от нее остается только песчаное русло, но стоит копнуть лопатой – и вот уже рядом вода, даже в самый жаркий день.

Неторопливая, ровная речь австралийца действовала на Джин успокаивающе.

– Там весь песок в маленьких ямках, это кенгуру и юро (горные кенгуру) себе роют, чтобы попить. Уж они-то знают, куда за водой идти. В глухих местах везде вода есть, только надо знать, как ее найти.

– А чем вы занимаетесь в этой Волларе? – спросила она. – Пасете овец?

Он помотал головой.

– Вокруг Алиса вы ни одной овцы не найдете, – сказал он. – Там для них слишком жарко. У нас в Волларе крупный рогатый скот.

– Большая ферма?

– Когда я уезжал, было около восемнадцати тысяч голов, – ответил он. – Но их то больше, то меньше, это от засухи сильно зависит.

– Восемнадцать тысяч? Так это какой же должен быть выгон?

– Что-то около двух тысяч семидесяти.

– Две тысячи семьдесят акров… – поразилась она. – Какая большущая эта ваша Воллара.

– Акров? – Он повернулся к ней: – Квадратных миль! Площадь Воллары две тысячи семьдесят квадратных миль.

Она даже растерялась.

– И это все – одна ферма?!

– Это называется не ферма. Станция, – ответил он. – Да, одно владение.

– Сколько же там нужно работников?

– Значит, мистер Дювин, Томми Дювин, – это управляющий, потом я – главный скотник, ну то есть я им был. Томми, правда, пообещал оставить место за мной. Мне бы хотелось, по правде сказать, когда-нибудь вернуться в Воллару…

Сколько нежности было в его рассказе… Он помолчал немного и продолжил:

– Три белых рингера, потом Хэппи, Мунлайт, Наггет, Сноуи, Тармак…

Он задумался.

– В общем, девять бунгов. Вот и все!

– Кого девять?

– Бунгов – ну мы так черных зовем, местных. Они тоже скотники.

– Так это всего тринадцать человек, – сказала она.

– Ну да. Если считать мистера Дювина – четырнадцать.

– И четырнадцать человек присматривают за таким количеством скота?

– Ну да, – сказал он задумчиво. – В Волларе легко, на самом деле; там нет изгородей. Это изгороди добавляют много работы. У нас на севере река Палмер и горы Леви, на западе пески – скотина там не пройдет. На юге горы Кернот, а на востоке Ормерод и Твинс. Четырнадцать человек для такой станции достаточно; хорошо бы взять еще белых скотников, да где их найдешь! А бунги эти проклятущие вечно в свой обход пускаются.

– Куда пускаются? – переспросила она.

– Да в обход. Приходит к тебе черный скотник и говорит: «Хозяин, я пошел в обход». И ты его ничем не удержишь. Он берет ружье, а если нет ружья, так копье или бумеранг, и как есть – в штанах и старой шляпе – пошел куда-то, и хорошо, если месяца через два-три вернется.

– А куда они уходят? – спросила она.

– Да бродят где-то. Такой путь проходят – это что-то, – ответил он. – Четыреста миль, пятьсот. Ну а как почувствуют, что им хватит, возвращаются на станцию и опять начинают работать. С бунгами что плохо – непонятно, будет он тут на следующей неделе или уже нет.

Он замолчал; бездомные изгнанники, сидели они в тишине тропической ночи; только пальмовые листья шелестели на школьной крыше, да крыланы, носясь в лунном свете, шуршали своими кожистыми крылышками.

– Восемнадцать тысяч голов… – произнесла она задумчиво.

– Плюс-минус, – сказал он. – Если дождей много, то может и двадцать одна тысяча быть, и двадцать две. А если год сухой, то падает до двенадцати-тринадцати тысяч. Думаю, тысячи три от засухи теряем ежегодно.

– А почему их нельзя отвести к воде?

Он медленно улыбнулся.

– Четырнадцати скотникам это не под силу. На Территории и в Северном Квинсленде от жажды ежегодно гибнет столько скота, что можно было бы всю Англию накормить. Ну и лошади, конечно, еще вредят.

– Лошади?

– А то! – сказал он. – У нас этих брамби тысячи три, наверное, и с ними ничего не сделаешь – настоящие вредители. Раньше хоть индийская армия у нас их покупала, а сейчас они вообще никому не нужны. Десяток лошадей, конечно, у нас к делу приставлены – грузы перевозят и всякое такое. Но оседлать себя они не дадут, хоть стреляй в них; да ни один рингер в лошадь и стрелять не станет. Они и пищу у скота отнимают, и портят ее. Скот ведь не будет есть траву, на которой лошади паслись.

– А сколько Воллара в длину и в ширину? – спросила она.

– Сдается мне, с востока на запад миль девяносто, – ответил он, – и может, миль сорок – сорок пять с севера на юг в самой широкой части. Воллара – удобная станция, там усадьба почти посередине расположена, и из любого уголка добираться не так далеко. Дальше всего горы Кернот, от них почти шестьдесят миль.

– Шестьдесят миль до усадьбы? До вашего дома?

– Верно.

– А еще там есть какие-нибудь усадьбы?

Он посмотрел на нее.

– На каждой станции только одна усадьба. Иногда делают что-то вроде стоянок, ну такие хибарки, где парни могут оставить одеяло и какую-то еду, но не больше того.

– А сколько нужно времени, чтобы добраться до самой дальней точки, вот до этих гор Кернот?

– До гор? Ну, туда и обратно – что-то около недели. Если верхом, то дня за полтора можно обернуться. На лошади лучше, конечно, хоть они и неторопливые. Груза и то с собой стараешься взять поменьше, чтоб побыстрее вышло. В кино видали? Там всегда всадники галопом скачут. Если у нас на Территории так с лошадью обращаться, она быстро сдохнет.

Тихо разговаривая, они около часа просидели у школьных дверей. Наконец рингер поднялся из своей странной позы и сказал:

– Пора мне идти, а то япошки поднимут шум. Да и напарник уж, наверное, меня потерял, сейчас начнет кипятиться.

Джин встала на ноги.

– Огромное спасибо, что вы нам столько всего принесли. Вы не представляете, что это для нас значит. Скажите, как вас зовут?

– Джо Харман, – ответил он. – Сержант Харман, ну или рингер Харман, кто как зовет.

Он замялся.

– Вы меня извините, что назвал вас сегодня Миссис Бунг, – неловко сказал он. – Дурацкая шутка.

– Меня зовут Джин Паджет.

– Похоже на шотландское имя.

– Так и есть, – сказала она. – Я сама не шотландка, а вот мама моя приехала из Перта.

– У моей матери родители тоже были шотландцы, – сказал он, – из Инвернесса.

– Спокойной ночи, сержант. – Она протянула ему руку. – Так было здорово поговорить с кем-то из своих.

Он пожал ей руку; и ей было удивительно приятно почувствовать мужское рукопожатие.

– Смотрите, миссис Паджет, – сказал он, – я постараюсь устроить, если у меня, конечно, получится, чтобы ваша партия отправилась с нами на грузовиках. Но если проклятые коротышки на это не согласятся, то уж тут ничего не поделаешь. Встретимся тогда на дороге в Куантан, и будь я проклят, если не придумаю какую-нибудь штуку с грузовиком. Хотите, мы еще для вас что-нибудь купим?

– Нам бы мыльца, – ответила она. – Можете достать нам мыла?

– Попробую, – сказал он.

– У нас совсем его нет, – посетовала она. – Одна наша женщина умерла, и от нее остался золотой медальончик, там еще внутри чья-то прядь волос. Мы могли бы поменять его на мыло.

– Приберегите его, – сказал он. – Мыла я и так вам найду.

– Как хорошо, что теперь у нас есть лекарства и мы уже можем помечтать о чем-то другом! – улыбнулась она.

– Будет у вас и мыло.

Он замялся на секунду и продолжил:

– Вы меня извините, я, наверное, наскучил вам рассказами про свою глухомань. Находит иногда такое; кажется, больше уже никогда домой не вернешься.

– Мне совсем не было скучно, – мягко сказала она. – Спокойной ночи, сержант.

– Спокойной ночи, – ответил он.

Утром Джин показала женщинам лекарства.

– Я слышала, вы так долго с ним разговаривали, – сказала миссис Прайс. – Должна сказать, он весьма приятный молодой человек.

– Он сильно скучает по дому, – сказала Джин, – вот и рассказывал мне про свою станцию, где он жил.

– Скучает по дому! – воскликнула миссис Прайс. – А мы как будто нет!

Посадить женщин на грузовики японцы категорически отказались. Их можно было понять; машины и так были слишком перегружены, чтобы сажать туда еще семнадцать человек. Конвоиры знали: если хотя бы один грузовик выйдет из строя, в лучшем случае их ждет порка. Но австралийцы придумали ловкий ход. Харман и Леггатт приделали обратно заднюю ось и уже утром были готовы ехать.

– Отвлеки проклятого коротышку на минуту, пока я штуцер выдергиваю, – кивнул на конвоира-японца Джо Харман.

Вскоре они выехали. Харман ехал первым. Конвоиры не заметили, что из ослабленного узла помаленьку капает бензин. Он весь вытечет, и у Хармана, который толкнул китайцу шесть галлонов горючего, будет отличное алиби.

От Марана до Куантана пятьдесят пять миль. Весь день женщины пробыли в Маране, а на следующее утро пустились в путь по гудроновой дороге. Ночью они пришли в деревню под названием Буан. Джин знала, что Харман поедет обратно, и весь день высматривала его грузовик. Она не могла догадаться, что в Похое у них кончится бензин и они заночуют там, опаздывая на сутки. А женщины на следующий день остались в Буане, разместившись в сарае для пальмовых листьев; вместе с Джин они по очереди караулили грузовик. Здоровье у многих уже пошло на поправку. По гудроновой дороге идти было легче, чем по шпалам и джунглям, да и лекарства делали свое дело. Дорога постепенно шла в гору, воздух становился все здоровее; самым нетерпеливым уже казалось, что пахнет морем. Да и встреча с австралийцами их воодушевила.

Грузовики проехали мимо, и увидеть Джо Хармана не удалось. Однако вечером пришла малайская девочка и попросила передать миссис Паджет коричневый бумажный пакет. В нем лежали шесть кусков мыла «Спасательный круг». На пакете было написано:

«Миссис Паджет, это все мыло, что мы пока достали, но мы найдем еще. Жаль, что не получилось с вами увидеться. Япошки не разрешили нам остановиться, но я договорился с одним китайцем в Маране, что он доставит вам этот пакет. Когда поедем обратно, постараюсь сделать остановку. Джо Харман».

Женщины пришли в восторг.

– «Спасательный круг»! – сказала миссис Уорнер, с наслаждением нюхая мыло. – Пахнет карболкой. Как ты думаешь, дорогая, где они его взяли?

– Одно из двух, – ответила Джин, – либо они его украли, либо украли то, что можно поменять на мыло.

Вторая догадка оказалась верной. В Похое конвоир-японец захотел помыть ноги у деревенского колодца и снял ботинки; он мыл ноги не больше тридцати секунд, но за это время ботинки успели исчезнуть; австралийцы тут же вышли с другой стороны, и их никто не заподозрил. Загадка так и не раскрылась. Однако добрый Бен Леггатт в этот же вечер своровал пару ботинок у какого-то спящего японца и принес их своему конвоиру. На радостях тот вручил Бену доллар.

На следующий день женщины пришли в Беркапор. Это было чудесное место, лучшее из всех, где они оказывались. Дорога, вся в тени от нависающих ветвей, вилась между холмами. Здесь они впервые попробовали кокосовые орехи. Миссис Прайс шла в старых, изношенных туфлях миссис Хорсфолл; она носила их уже несколько недель, но только тут они по-настоящему ей пригодились. В Беркапоре она поменяла их на кокосы. Орехов хватило всем; в кокосовом молоке очень много витаминов, утверждала миссис Прайс. Около дороги стоял сарай для копры, в нем и разместились пленные. Было еще светло, когда в деревню въехали знакомые грузовики. Одним управлял Бен Леггатт, другим – Джо Харман. Как и в тот раз, они везли на побережье полные кузова рельсов и шпал.

Джин и еще несколько женщин вышли на дорогу встретить водителей. Японский сержант вышел вместе с ними, и японцы заговорили друг с другом. Джо Харман подошел к Джин:

– Хотели вечером быть в Куантане, а не успеваем. Бен свинью ловил.

– Свинью?

Они столпились около грузовика Бена. Поверх шпал лежала туша черной длинноносой свиньи, порядком помятая и уже облепленная мухами. Где-то возле реки Текам Бен, чей грузовик шел первым, увидел прямо на дороге свинью и погнался за ней. Конвоир-японец шесть раз стрелял в нее из винтовки, и только на седьмой раз попал, а Бен, не успев затормозить, наехал на свинью передним колесом. Тут подъехал и Харман, и они втроем поскорей запихнули свинью в кузов и уехали, пока какой-нибудь разгневанный китайский лавочник не потребовал ее обратно.

– Пусть проклятые япошки наедятся, – тихо сказал Харман, – а мы вам остальное принесем. Думаю, там всем хватит.

Ночью он за несколько раз тайно перетаскал им фунтов тридцать пять вареной свинины. Позади сарая они устроили костер из кокосовой скорлупы, потушили мясо с рисом и постарались не объесться; причем свинины осталось еще раза на три, как раз до ухода из Беркапора. А потом, наевшись до отвала – да не той едой, которой их кормили последние месяцы, а нормальной, – уселись отдохнуть, кто в сарае, кто прямо на обочине дороги. Вскоре появились и австралийцы. Джо Харман подошел к Джин.

– Жаль, я не смог вам побольше от этой свиньи отрезать, – по-квинслендски протяжно сказал он. – Пришлось большую часть отдать проклятым япошкам.

– Мы роскошно поужинали, – ответила Джин. – Мы столько съели, а еще и на завтра осталось. Когда теперь еще так вкусно поедим!

– Вам только такая еда и нужна, – улыбнулся он. – Вон вы все какие худышки, извините, конечно.

Он присел около женщин на корточки, опять по-своему, на одну пятку.

– Да уж, мы тут все постройнели, – сказала Джин. – Но знаете, мы уже гораздо лучше выглядим. Вот то китайское лекарство, которое вы нам принесли вместо глауберовой соли, – оно прямо чудеса делает. Всех вылечило.

– Это хорошо, – сказал он, – мы тогда в Куантане его еще поспрашиваем.

– А свинью эту нам прямо бог послал, – сказала она, – ее и еще несколько зеленых кокосов – мы их тоже сегодня ели. А еще здорово, что никто из нас не заболел бери-бери или чем-нибудь в этом роде.

– Это потому, что мы ели свежий рис, – вдруг сказала миссис Фрит. – В деревнях у нас всегда был свежий рис. Это от старого риса возникает бери-бери.

Австралиец молча сидел, задумчиво жуя какую-то палочку.

– Вы, леди, так чудно́ живете. Ночуете как бунги, едите как бунги. Япошкам есть чему у вас поучиться.

Он повернулся к Джин:

– А чем вы все занимались здесь, в Малайе?

– Почти все из нас приехали сюда с мужьями, их пригласили на работу, – ответила она.

– У меня муженек – окружной инженер на железной дороге, – добавила миссис Фрит. – А в Кайанге у нас прекрасное бунгало.

– Всех мужчин, наверное, отправили отдельно? – спросил Харман.

– Верно, – ответила миссис Фрит. – Мой Артур в Сингапуре. Я слыхала о нем, когда мы пришли в Порт-Диксон. Я думаю, они все в Сингапуре.

– В лагере хорошо – всяко не как вы, по джунглям мотаетесь, – сказал он.

– Это уж точно, – ответила миссис Фрит. – Зато мы спокойны, знаем, что с нашими все в порядке.

– Сдается мне, – сказал Харман, – япошки просто не знают, куда вас деть, вот и мотают туда-сюда. Вам бы лучше остаться в какой-нибудь деревне вроде этой, да и ждать, пока война кончится.

– Я уж об этом думала, – ответила миссис Фрит.

– Я помню, вы об этом говорили, – сказала Джин. – У меня с тех пор эта мысль из головы не выходит. Дело вот в чем. Япошки или сами нас кормят, или деревенских заставляют. А сами деревенские ни за что нам не будут еду давать. Мы должны как-то сами себе на прокорм зарабатывать, и я пока не придумала как.

– Да я просто так сказал, – ответил Харман и, помолчав, добавил: – Я, кажется, придумал, где можно раздобыть цыпленка или даже двух. Если получится, я вам их послезавтра завезу, на обратном пути.

– Мы ведь с вами даже еще за мыло не расплатились, – сказала Джин.

– Забудьте, – протянул он. – Тем более я за него не деньги отдал, а японские боты на резиновом ходу.

Неторопливо, со сдержанным юмором, он поведал им историю о ботинках.

– Вы получили мыло, япошка новые ботинки, а Бен – один доллар, – сказал он. – Все рады и довольны.

– А как вы собираетесь достать цыпленка? – спросила Джин.

– Да достану как-нибудь, – ответил он. – Надо же вам, леди, чем-то питаться.

– Только не рискуйте, – сказала она.

– Вы уж лучше о себе позаботьтесь, Миссис Бунг, – ответил он. – А главное, берите все, что дают. В плену главная задача – брать все, что дают.

– Хорошо, – улыбнулась она.

Он назвал ее Миссис Бунг, и ей это было приятно; какая-то легкая, невесомая связь возникла между ней и этим непонятным парнем, которого, видно, впечатлили ее загорелые ноги, саронг и младенец, который по-малайски сидел у нее на боку. Слово «бунг» напомнило ей про Австралию и аборигенов-скотоводов, и частью из любопытства, а частью, чтобы сделать ему приятное, она стала расспрашивать его о родных местах.

– Расскажите мне, – сказала она, – а в Австралии, там, где вы живете, очень жарко? Жарче, чем здесь?

– Да, жарко, – ответил он. – Ну, то есть там бывает жарко. В Волларе может и до ста восемнадцати[6] градусов дойти. Но на здешнюю жарищу не похоже. Там воздух сухой, и так сильно, как здесь, не взмокнешь.

Он немного помолчал.

– Один раз брамби сбросила меня с седла, и я сломал себе бедро. Меня положили в больницу, и там у них была такая специальная лампа, называлась «ультрафиолетовая»; для того чтобы мышцы тонизировать и все такое. У вас в Англии есть такие штуки?

Она покивала.

– Солнце у вас похоже на нее?

– Да, именно, – ответил он. – Такая сухая жара, от нее приятно телу и хочется холодного пива.

– Расскажите мне еще про Воллару, – попросила она. Австралийцу было приятно поговорить о родных местах, а ей хотелось его порадовать; он ведь столько сделал для них.

– Там красная земля, – сказал он. – И около Алиса, и там, откуда я родом, – все красное, и земля, и горы. Макдоннелл, Левис, Кернот – все это огромные цепи красных каменистых гор под синим небом. Вечером они становятся фиолетовыми и вообще – самых разных цветов. После дождей все покрываются зеленью. А в засуху становятся серебристо-белыми от спинифекса.

Он помолчал.

– Наверное, каждому дороги родные места, – сказал он тихо. – Земля вокруг Спрингса – это мое родное место. Те, кто приезжает на «Гане» (поезд Аделаида – Алис-Спрингс) из Аделаиды и с юга, называют Алис дрянным городом. Был я как-то раз в этой Аделаиде – вот уж где дрянной город. Мне по душе земля вокруг Спрингса.

Он задумался.

– К нам даже художники с юга приезжают, пытаются все это нарисовать, – сказал он. – Но я только однажды видел человека, у которого это получилось: або из Хермансберга, по имени Альберт. Кто-то однажды подарил ему кисточку и краски, и он стал рисовать, и ей-богу, у него получалось лучше всех. Правда, он был або, и он рисовал свою родную землю[7]. Видимо, в этом все дело.

– А где ваша родина? – повернулся он к Джин. – Откуда вы приехали?

– Из Саутгемптона, – ответила она.

– Это там, где порт для лайнеров?

– Верно, – сказала она.

– Расскажите про ваш город, – попросил он.

Она пересадила малыша на другой бок и подвигала затекшей ногой.

– Там тихо, спокойно, хорошо, – задумчиво сказала она. – В нем нет какой-то особенной красоты; вот окрестности очень хороши – и Нью-Форест, и остров Уайт… Спрингс – ваше родное место, а это – мое; я ужасно скучаю по нему и обязательно туда вернусь – дожить бы только до конца войны.

Она помолчала.

– Там есть каток, – сказала она. – Когда я была школьницей, то часто ходила на этот каток потанцевать. Однажды я вернусь и опять туда пойду.

– Ни разу в жизни не видел катка, – ответил парень из Алиса. – Только на картинках да в кино.

– Там так хорошо… – сказала она.

Он поднялся; она проводила его до грузовиков, держа малыша, как всегда, у себя на боку.

– Рано утром мы уезжаем, – сказал он, – а когда послезавтра поедем обратно, я вас обязательно найду.

– Я думаю, мы будем на дороге в Похой, – ответила она.

– Попробую все-таки раздобыть цыплят, – сказал он.

Свет луны заливал все вокруг, тропическая ночь пела на все голоса. Она повернулась и посмотрела на него:

– Послушайте, Джо. Мы не хотим, чтобы у вас были проблемы из-за нашей еды. У нас теперь есть мыло, и это просто замечательно, но вам не стоило так ужасно рисковать с этими ботинками.

– А, ерунда, – протянул он. – Япошек вокруг пальца обвести – раз плюнуть, при умении, конечно.

– Вы столько нам всего принесли, – сказала она, – и свинину, и лекарства, и мыло. Мы как будто заново родились. Вы сильно рисковали, я знаю. Пожалуйста, прошу вас, будьте осторожны.

– Вы обо мне не заботьтесь, – ответил он. – Я цыплят схвачу, а если япошки переполошатся, выпущу их обратно. Уж я своей головой рисковать не стану.

– Обещаете? – спросила она.

– Вы, ей-богу, лучше не обо мне думайте, – сказал он, – а о том, что бы вам на тарелку положить. Будем живы – все будет в порядке. Так что теперь надо как-то прожить пару лет, пока война не кончится.

– Вы думаете, до конца войны еще так далеко? – спросила она.

– Бен так говорит, а он лучше меня смыслит в этих вещах. Так что от цыплят лучше не отказывайтесь. – И он широко улыбнулся.

– Не знаю, что и сказать. Не прощу себе, если вас поймают.

– Не поймают, – ответил он.

Потом взял ее за руку, отпустил и сказал:

– Спокойной ночи, Миссис Бунг.

Она засмеялась:

– Еще раз назовете меня Миссис Бунг, я вас кокосом стукну. Спокойной ночи, Джо.

– Спокойной ночи.

На следующее утро они не увидели австралийцев, слышали только, как отъезжают грузовики. Тот день они, как обычно, провели в Беркапоре, а наутро вышли в Похой. В полдень мимо них проехали два грузовика. На полном ходу Харман и Леггатт помахали женщинам; конвоиры-японцы, сидя рядом с водителями, насупились. Грузовики налегке ехали обратно в Джерантут. С цыплятами, видно, ничего не вышло, и у Джин отлегло от сердца. Она уже поняла, что никакой риск не остановит этих своенравных парней, если они увидят, что могут помочь пленным женщинам. А нет цыплят – и нет забот, и Джин со спокойной душой шла дальше.

Уже вечером, когда они пришли в Похой и разместились в домике, малайский мальчишка подошел к Джин и отдал ей зеленый холщовый мешок. «Меня послал китаец из Гамбанга», – сказал он. В сумке были пять черных петушков, живых, с обрывками веревки на шее – так, живьем, на востоке переправляют птицу.

Джин пошла советоваться с миссис Фрит. Придушить, ощипать и сварить пять петушков втайне от стражников было невозможно, а стражники сразу поинтересуются, откуда те взялись. Если бы Джин сама знала ответ на этот вопрос, ей было бы легче что-то придумывать. Если сказать, что они взяли денег у австралийцев, то сержант мог спросить, где именно купили петушков. Жаль, что в Похое пленных встретили неприветливо; в деревне действительно не было ни одного пустого дома, чтобы разместить женщин. Вряд ли теперь кого-то из местных уговоришь соврать конвоирам. Наконец решили сказать, что петушки куплены на деньги австралийцев. Женщины якобы договорились в Беркапоре, что птицу им пришлют в Похой из деревни Лимау, это милях в двух-трех от дороги. Вся эта история была шита белыми нитками, но Джин и миссис Фрит решили, что расследование проводить никто не станет.

Одного петушка решено было подарить конвоирам; стоило задобрить стражников и сделать их своими сообщниками – тогда они с большей вероятностью не захотят вынюхивать, что к чему. Джин взяла мешок и пошла искать сержанта.

Она поклонилась ему, и он расплылся в довольной улыбке.

– Гунсо, – сказала она, – вечером хорошее миси. Мы купили цыплят.

Она показала ему петушков на дне мешка, а потом вытащила одного:

– Это вам, – и улыбнулась ему так наивно, как только была способна.

Сержант сильно удивился; он и не предполагал, что у пленных так много денег. Кокосы и бананы – вот все, что они могли купить.

– Купили? – переспросил он.

– Нам из Лимау принесли, – кивнула она. – Очень хорошее миси вечером.

– Где брали деньги? – поинтересовался он. Раньше он не ловил пленных на обмане; это было не подозрение, а простое любопытство.

Не стоило бы впутывать в это дело австралийцев, мелькнула у Джин безотчетная мысль; лучше сказать, что они продали золотые украшения. Но она отмахнулась от этой мысли – нужно было вести четкую линию, не зря они ее так тщательно выверили вместе с миссис Фрит.

– Пленный мужчина дал нам денег, – ответила она. – Он сказал, мы слишком худые. Теперь вечером у нас будет вкусный миси, у японцев и у пленных.

– Два. – Он поднял два пальца.

– Не два, один, гунсо, – покраснела она. – Мы вам дарим, потому что вы были добры и несли детей и разрешали нам идти медленно. Тут всего пять, пять.

Она открыла мешок, и конвоир брезгливо пересчитал цыплят. Только сейчас до нее дошло, что петушки все черные и для здешних необычно крупные.

– Один вам, четыре нам.

Он опустил мешок на землю и, улыбаясь, кивнул; а потом, прикрыв петушка рукавом, пошагал к кухне, где уже готовилась какая-то еда.

А тем временем в Куантане начался большой переполох. Комендантом Куантана был капитан Сугамо; позже, в 1946 году, его казнили по приговору Международного военного трибунала за зверства в лагере 302 Тайско-Бирманской железной дороги в 1943–44 годах. В Куантане в его обязанности входила отправка рельсов и шпал с Малайской восточной железной дороги в Сиам. Он жил в доме, который ранее занимал управляющий округом; по двору ходили двадцать прекрасных черных куриц-леггорнов, их в 1939 году управляющий специально выписал из Англии. В то утро капитан Сугамо проснулся и обнаружил, что пять леггорнов из двадцати пропали; не досчитались также зеленого мешка, в котором при управляющем лежала почта, а теперь хранился корм для кур.

Капитан Сугамо рассвирепел. Он вызвал военную полицию и велел им найти похитителя. Подозрения сразу пали на водителей-австралийцев, которые уже попадались на мелких кражах в этом районе. Да и сама их работа предполагала большую бесконтрольность; грузовики требовалось то чинить, то заправлять – и установить, где находился в то или иное время каждый водитель, особенно ночью, было трудно. Весь их лагерь обшарили в поисках предательских перьев и сумки, но не нашли ничего, кроме запаса консервов и сигарет, украденных у интенданта.

Капитан Сугамо этим отнюдь не удовлетворился и пришел в совершенную ярость. Поднялся уже вопрос чести мундира; вор нанес оскорбление коменданту, а значит, и всей Императорской армии Японии. Комендант приказал поднять на ноги весь Куантан; на следующий день солдаты под руководством военной полиции обшарили каждый дом; искали следы черных перьев и зеленого мешка. Безрезультатно. Заботясь о чести мундира, капитан приказал обыскать все солдатские казармы. Опять ничего.

Оставалась последняя ниточка. Где-то на дороге между Куантаном и Джерантутом австралийцы вели два грузовика. На следующий день Сугамо вместе с четырьмя военными полицейскими выехал на легком грузовичке в Джерантут; нужно было допросить водителей, охранников и всех, кто мог иметь какое-то отношение к делу. Между Похоем и Блатом они встретили толпу женщин и детей, идущих по дороге с узелками. Их сопровождал японский сержант, за плечами он нес винтовку и зеленый мешок. Визжа тормозами, грузовик остановился.

Первые два часа Джин стойко держалась своей версии, по которой австралиец дал ей денег, а она купила в Лимау кур. Сначала японцы просто повторяли на разный лад свои вопросы; потом, увидев, что она запутывается, начали бить ее по лицу и пинать армейскими ботинками по ее босым ногам. С отчаянной решимостью она продолжала твердить свое, понимая, что ее история никуда не годится, что ей никто не верит, но не зная, что бы ей еще придумать. Наконец подъехали два грузовика; сержант тут же указал на одного из водителей, Джо Хармана, и под дулом винтовки его тут же подвели к Джин.

– Это он? – спросил сержант военной полиции.

– Джо, я им говорю, что взяла у вас четыре доллара купить цыплят, – с отчаяньем сказала Джин, – а они мне не верят.

– Ты украла цыплят, вместе с сумкой, – сказал военный полицейский.

Харман посмотрел на девушку; ее лицо и ноги – все было в крови.

– Не трожьте ее, поганые ублюдки, – зло, но все так же по-квинслендски неторопливо сказал он. – Это я украл ваших поганых цыплят и отдал ей. Еще вопросы есть?

* * *

От грозовых туч в моей лондонской квартире стало темным-темно. В окна по-прежнему барабанил дождь. Вся во власти горестных воспоминаний, Джин не отводила взгляда от огня.

– Они замучили его, – тихо сказала она. – Привезли нас всех в Куантан, распяли его, приколотив за руки к дереву, и забили до смерти. А нас заставили стоять и смотреть.