Повисла долгая пауза. Я, помню, был настолько ошарашен, что ухватился за свою привычку молчать, когда не знаешь, что ответить. Она, видно, подумала, что я стану ее укорять, потому что наклонилась ко мне и сказала:
– Я знаю, это звучит смешно. Можно я объясню вам всё по порядку?
– Конечно, – ответил я. – Это как-то связано с тем, что вы были там во время войны?
Она кивнула.
– Я вам об этом еще не рассказывала. Не потому что я от вас что-то скрываю, а просто я сама об этом почти не думаю. Все это так странно – как будто случилось с кем-то другим давным-давно, как будто я прочла об этом в книжке. Как будто это было совсем не со мной.
– Может, вам лучше тогда вообще про это не вспоминать?
– А я и не вспоминала, – ответила она. – Пока у меня не появились деньги.
И, немного помолчав, сказала:
– Вы были так добры ко мне. Я все-таки постараюсь вам объяснить.
Ее жизнь, сказала она, делится на три части, и первые две настолько отличаются от последней, что трудно поверить, будто это одно целое. Первая часть – это когда она была школьницей и жила вместе с матерью в пригороде Саутгемптона в маленьком домике в три комнаты.
До этого их семья жила в Малайе, но она плохо помнила это время; когда ей было одиннадцать, а Дональду, ее брату, – четырнадцать, мать решила, что оттуда лучше уехать. Она увезла детей, а их отец, Артур Паджет, остался в Малайе, где потом и скончался.
Джин и Дональд жили как все английские дети, спокойный круговорот их дней нарушали только ежегодные трехнедельные каникулы в августе: их проводили на острове Уайт, в Сивью или Фрешуотере. Но кое-что отличало Джин и Дональда от других детей: они умели говорить по-малайски. Языку их научила ама, няня; матери нравилось, когда они и в Англии иногда на нем разговаривали. Сначала это был просто шуточный, секретный семейный язык, а потом он и впрямь понадобился. Артур Паджет погиб в аварии возле Ипоха, когда ехал по делам фирмы, поэтому его вдова имела право на пенсию от компании. Паджет был знающий, ценный сотрудник. Директор компании «Плантации Куала-Перак» одновременно сочувствовал семье покойного и искал столь же первоклассного работника; он пообещал вдове, что прибережет место Паджета для его сына Дональда, пока тому не исполнится девятнадцать. Дональд начнет свою карьеру на Малайе, на каучуковой плантации, – это была хорошая перспектива. Знание малайского явилось большим преимуществом, очень немногие юноши с запада знали азиатские языки. По-шотландски практичная мать заботилась отныне, чтобы дети не забывали малайский.
Джин нравилось в Саутгемптоне. У нее было счастливое детство, где плавно сменяли друг друга дом, школа, кинотеатр «Королевский» и каток. Вот этот самый каток, с неизменным вальсом Вальдтейфеля «Конькобежцы», ей запомнился лучше всего.
– Там чудесно, – сказала она, не отрывая взгляда от огня. – С виду, пожалуй, ничего особенного – так, деревянный домик, построенный еще в Первую мировую. Сколько я себя помню, мы катались там два раза в неделю и всегда там было дивно. Музыка, стремительные, отточенные движения, все наши мальчики, девочки… Цветные огни, толпа, круги от коньков. Вот где мне по-настоящему нравилось. Мама мне сшила черный костюм – трико, свитерок, такая коротенькая спортивная юбочка – ну вы знаете. И это просто волшебно – танцевать на льду…
Она повернулась ко мне.
– Знаете, там, в Малайе, когда мы умирали от малярии и дизентерии, дрожали под дождем в лихорадке, без одежды, без еды, когда было некуда идти, потому что никому мы были не нужны, – я часто вспоминала наш каток в Саутгемптоне, и это давало мне силы.
Она помолчала.
– Когда я вернулась в Англию, я сразу, как только смогла, поехала в Саутгемптон. Я нашла для этого какой-то повод, но настоящая причина была одна: там, в Малайе, я поклялась себе, что однажды вернусь и снова встану на коньки. Но все напрасно. На месте домика торчал черный сгоревший остов – в Саутгемптоне больше не было катка. Такси ждало за моей спиной, а я стояла на тротуаре с коньками в руках и от разочарования не могла сдержать слез. Представляю, что подумал про меня таксист.
Ее брат уехал в Малайю в 1937-м, когда Джин исполнилось шестнадцать. В семнадцать она окончила школу, поступила в Саутгемптонский торгово-промышленный колледж и вышла из него полгода спустя с дипломом машинистки-стенографистки. Около года она проработала в городской адвокатской конторе, но уже было ясно, что она тоже поедет в Малайю. Мать не теряла связи с председателем компании «Плантации Куала-Перак», а он был очень доволен тем, как отзывался о работе Дональда его управляющий. Незамужних девушек всегда не хватало в Малайе; и когда миссис Паджет попросила устроить Джин в головной офис в Куала-Лумпуре, к ее просьбе отнеслись благосклонно. В компании считалось нежелательным, чтобы управляющие женились на местных женщинах или заводили с ними связи, поэтому приезд незамужних девушек из Англии поощрялся. А Джин не только была из знакомой им семьи, она еще и знала малайский, что являлось редкостью среди английских машинисток. Так Джин получила работу.
Пока разворачивались эти события, Великобритания вступила в войну, которая тут же получила название «Странной». Впрочем, у Джин не было веских причин отказываться от своих планов. Больше того, миссис Паджет считала, что, если война дойдет до Англии, дочке будет лучше в Малайе. Словом, зимой 1939 года Джин выехала в Малайю.
Следующие полтора года были для нее восхитительными. Их офис располагался совсем рядом с Секретариатом, громадное здание которого построили во времена расцвета Британской короны, и оно служило символом ее мощи. Оно располагалось вдоль крикетного поля и своим фасадом было обращено в сторону клуба; рядом виднелся превосходный образец английской сельской церкви. Все вокруг вели по-настоящему английский образ жизни, но с восточным комфортом: много свободного времени, игр, вечеринок, танцев, и все это осуществлялось ловко и легко при помощи множества слуг. Первые несколько недель Джин жила в доме одного из управляющих компании; а потом переехала в «Тюдор Роуз», маленькую частную гостиницу под началом одной англичанки – это было что-то вроде общежития для незамужних девушек, работающих в офисах и Секретариате.
– Невозможно даже описать, насколько весело мы жили, – сказала она. – Каждый божий день танцы и вечеринки. Даже чтобы написать письмо домой – и то нужно было выкраивать время.
Япония объявила войну, но никто не отнесся к этому серьезно. 7 декабря 1941 года в войну вступила Америка, но и это было нестрашно; вечеринкам в Куала-Лумпуре ничто не угрожало, ну разве только молодые люди начали увольняться и с чувством приятного волнения появляться в военной форме. Даже когда японцы высадились на севере Малайи – и это не произвело большого впечатления в Куала-Лумпуре; триста миль гор и джунглей надежно защищали от вторжения. И разве могло что-то значить уничтожение «Принца Уэльского» и «Рипалса»[1] для девятнадцатилетней девушки, которая только что впервые ответила отказом на предложение.
Скоро всех замужних женщин и детей эвакуировали в Сингапур; по крайней мере, так было запланировано. Двигаясь с севера полуострова, японцы просачивались сквозь джунгли так быстро, как ни одно войско до этого, – и стало понятно, что ситуация становится опасной. Наконец однажды утром начальник Джин мистер Мэрриман вызвал ее в офис и без околичностей объявил, что контора закрывается. Ей предлагалось сложить свои вещи, прийти на станцию и сесть на первый же поезд до Сингапура. Он дал ей адрес их представительства, где-то возле Раффлз-плейс, и велел обратиться туда, чтобы они помогли ей добраться в Англию. Такие же указания получили и остальные пять девушек из офиса. Японцы в это время были уже около Ипоха, в ста милях к северу.
Теперь каждый понимал, насколько серьезно положение. Джин отправилась в банк и сняла все свои деньги, около шестисот сингапурских долларов. Но ни на какую станцию она не пошла; вряд ли она смогла бы добраться до Сингапура – железная дорога вся была забита поездами, идущими в сторону фронта. Она подумывала отбыть на машине, но в конце концов решила поехать в Бата-Тасик к Холландам. Бата-Тасик лежал в двадцати милях на северо-запад от Куала-Лумпура; сорокалетний мистер Холланд служил управляющим на оловянном руднике. Он жил в уютном бунгало недалеко от шахты вместе с женой Эйлин и тремя детьми: семилетним Фредди, четырехлетней Джейн и Робином, которому не исполнилось еще и года. Эйлин Холланд сравнялось лет тридцать – тридцать пять, это была спокойная, добрая, теплая женщина. Холланды никогда не ходили на вечеринки и танцы, это все было не для них. Они любили оставаться дома и всегда радовались гостям. Они пригласили Джин сразу же, как она приехала в Малайю, и ей понравилась их тихая компания. Потом она еще несколько раз бывала у них, а однажды даже провела там целую неделю, чтобы быстрее оправиться после легкой тропической лихорадки. Днем раньше она узнала, что мистер Холланд хотел посадить свою семью на поезд, но у них ничего не вышло и они вернулись домой. Джин поняла, что должна перед отъездом попрощаться с Холландами и предложить Эйлин свою помощь; миссис Холланд была хорошей матерью и отличной домохозяйкой, но в суматохе эвакуации оказалась совершенно бестолкова.
…Безо всяких хлопот Джин к обеду доехала до Бата-Тасик на местном автобусе. Миссис Холланд ждала дома с детьми. Все грузовики и машины, принадлежавшие шахте, конфисковали для нужд фронта, и Холланды собрались уезжать на своем старом «Остине Твенти». Одна его шина была совершенно изношена, а на запасной покрышке вздулся пузырь. Другого транспорта для эвакуации у них не нашлось; впрочем, в то, что на этой машине можно доехать до Сингапура, тоже верилось с трудом. Мистер Холланд уехал в Куала-Лумпур за двумя новыми покрышками еще на рассвете, до сих пор не вернулся, и миссис Холланд уже вся издергалась.
В бунгало произошел настоящий погром. Ама взяла расчет; весь дом был заставлен чемоданами, которые открывали, закрывали и открывали вновь. Фредди, весь чумазый, плескался в пруду, Джейн сидела среди сумок на горшке и ныла, а миссис Холланд одновременно укачивала малыша, готовила обед, слушала Джин и волновалась за мужа. Джин засучила рукава – вымыла Фредди, потом приласкала Джейн, и наконец все сели обедать. Когда уже стемнело, с пустыми руками вернулся Билл Холланд. Все запасы шин в Куала-Лумпуре реквизировали. Но зато он купил билеты на утренний восьмичасовой автобус до Сингапура. Последние пять миль ему пришлось идти пешком, а пройти столько по гудрону днем, в разгар тропической жары, было делом нешуточным; он весь взмок, невыносимо хотел пить и был совершенно вымотан. Им было бы лучше отправиться в Куала-Лумпур прямо сейчас, но они не поехали. Из-за войны движение по ночам запретили, и легко можно было нарваться на выстрел часового. Приняли решение дождаться рассвета – времени до автобуса им должно было хватить. Джин в тревоге всю ночь не сомкнула глаз. Лежа, она услыхала, как Билл Холланд встал и вышел на веранду; через москитную сетку она видела его неподвижный силуэт на фоне звездного неба. Она выбралась из-под сетки, надела кимоно – на Малайе спят почти без одежды – и вышла на веранду.
– Что там? – шепотом спросила она.
– Так, послышалось, – ответил он. – Не пойму пока.
– Где-то рядом?
– Нет, не здесь.
– А где?
– Как будто стрельба, но очень далеко, – сказал он. – Может, померещилось.
Они стояли, напряженно слушая громкое стрекотание сверчков и лягушачье кваканье.
– Ей-богу, – сказал Билл, – скорей бы уж рассвело.
Они разошлись по кроватям. Этой ночью японцы прорвались через войска, стоящие возле Бидора, и перешли через реку Слим, меньше чем в пятидесяти милях отсюда.
Перед рассветом семейство Холланд и Джин поднялись и загрузили «остин»; нелегко ему было вместить троих взрослых, троих детей и весь багаж. Мистер Холланд рассчитался с прислугой, и они начали путь в Куала-Лумпур. Не успели проехать двух миль, как лопнула изношенная покрышка. В напряженном молчании поставили запаску, ту, что с пузырем; ее хватило еще на полмили. Мистер Холланд в отчаянии все равно продолжал ехать, но через две мили вышли из строя уже и сами железные колеса: «остину» пришел конец. До Куала-Лумпура оставалось около пятнадцати миль; а времени было полвосьмого.
Мистер Холланд велел всем сидеть в машине, а сам поспешил к бунгало, которое стояло на плантации, до него было около мили; но и там не нашлось транспорта, а управляющий уехал накануне. Расстроенный, в тревоге, он вернулся к своим. Дети капризничали, а жене хотелось только одного: вернуться домой. Впрочем, ничего другого и не оставалось. Они заперли багаж в машине и пошли назад, и только малыш ехал на руках, остальным же предстояло пройти пять миль пешком.
Успев до начала жары, но все равно совершенно измучившись, они вернулись в дом. Напились холодной воды и прилегли передохнуть. Час спустя их разбудил шум мотора – возле бунгало остановился грузовик, и молодой офицер спешно зашел в дом.
– Вам следует срочно уехать, – сказал он. – У меня есть место в грузовике. Сколько вас?
– Вместе с детьми – шестеро, – сказала Джин. – Сможете довезти нас до Куала-Лумпура? У нас сломалась машина.
– Ну что вы, – хохотнул офицер, – япошки уже в Керлинге, ну то есть они там были, когда я об этом слышал. Сейчас они уже южнее.
Керлинг лежал в двадцати милях.
– Я могу взять вас в Панонг. Оттуда на пароходе доберетесь до Сингапура.
Багаж из машины он забрать отказался, и пожалуй, не зря – в грузовике уже сидело несколько семей, не успевших эвакуироваться, а «остин» был ближе к японцам на пять миль.
«Куала» означает «устье реки». Куала-Панонг – это небольшой городок в дельте Панонга, резиденция управляющего округом. Грузовик подвез к конторе около сорока человек, всех их волевым решением эвакуировали с окрестных плантаций. В основном это были простые английские женщины, жены рудничных мастеров или десятников с железной дороги. Мало кто из них понимал, насколько стремительно и опасно японское вторжение. Управляющие плантациями, работники Секретариата и правительства, те, кто больше знал и имел, успели вовремя отправить свои семьи в Сингапур. Те же, кого в последнюю минуту подобрал грузовик, знали гораздо меньше.
Грузовик остановился около администрации управляющего округом, и младший офицер зашел внутрь. Вскоре он появился вместе с озабоченным управляющим, который встревоженно оглядел толпящихся в грузовике женщин, детей и немногих мужчин.
– Господи помилуй, – тихо сказал он, поняв, что на него навалилась еще одна задача. – Отвезите-ка их к финотделу; пусть посидят там на веранде час или два, я попробую что-нибудь придумать. Да скажите им, чтобы не слишком беспокоились.
Заходя обратно в дом, он обернулся:
– Думаю, разыщем для них рыбацкие лодки. Там остались кое-какие брошенные. Вряд ли придумаем что-нибудь лучше. Мне сегодня даже поесть некогда.
Людей выгрузили около веранды финотдела; там они наконец смогли отдохнуть и привести себя в порядок. В конторе нашлись кувшины с холодной водой, а на веранде была прохладная тень. Эйлин Холланд села и прислонилась к стене спиной, держа на руках малыша, а Джин и Билл отправились в деревню разузнать, что можно приобрести взамен оставленного багажа. Они купили бутылочку детского питания, немного хинина и соли от дизентерии, две жестянки с крекерами и три банки мясных консервов; искали еще москитную сетку, но их нигде не было. Джин купила себе иголок с нитками и еще большую брезентовую сумку. Эту сумку она носила три следующих года.
Они вернулись часам к пяти, выложили покупки и перекусили крекерами и лимонадом. В это время служитель маяка, стоявшего в устье реки к западу, позвонил управляющему и доложил, что в бухту зашел «Оспри». Это был приписанный к Пенангу таможенный баркас, который ходил вдоль побережья и высматривал контрабандистов, переплывавших с Суматры через Малаккский пролив; «Оспри» был вместительный дизельный корабль 130 футов длиной, мощное морское судно. Управляющий обрадовался – это было решением всех проблем. Зачем бы ни приплыл «Оспри», он возьмет людей на борт и увезет их подальше от опасности. Управляющий вышел из конторы и отправился на набережную посмотреть, как судно ставят на якорь, и поговорить с капитаном.
Корабль обогнул излучину реки, и стало видно, что на борту его полно коренастых солдат в серо-зеленой форме, ростом не выше своих винтовок со штыком. С тяжелым сердцем управляющий смотрел, как судно швартуется неподалеку, и понимал, что все его надежды рухнули.
Его сразу же арестовали и под дулами винтовок, готовых выстрелить при малейшей попытке сопротивления, препроводили с пристани обратно в контору. Защищать город было некому; офицер с грузовика – и тот уехал, пытаясь догнать свою часть. Рассредоточившись, солдаты заняли город без единого выстрела. Сидевшие на веранде финотдела беженцы, замерев, смотрели на подходивших японцев. Наслушавшись разных рассказов, женщины молчали, с ужасом ожидая всяких домогательств. Но им всего лишь приказали сдать авторучки, часы и кольца. Джин отдала свои часы и поискала в сумке ручку, но вспомнила, что та осталась в багаже.
Когда стемнело, подошел офицер с фонарем-«молнией» и стал рассматривать толпу, стоящую на веранде; прохаживаясь внизу, он то и дело светил фонарем в кого придется, а двое солдат шли рядом, резко поворачиваясь на каблуках и держа винтовки наизготовку. Дети начали плакать. После обхода офицер произнес коротенькую речь на ломаном английском.
– Теперь вы пленные, – сказал он. – Сегодня вы здесь. Завтра идете в лагерь. Ведете себя хорошо, выполняете приказы – японские солдаты тоже ведут себя хорошо. Ведете себя плохо – в вас сразу стреляют. Поэтому всегда ведите себя хорошо. Приходит офицер, вы встаете и кланяетесь, всегда. Это хорошо. Теперь спите.
– Можно нам получить кровати и москитные сетки? – спросил кто-то из мужчин.
– У японских солдат нет кроватей, нет москитных сеток. Возможно, завтра будут кровати и сетки.
– А ужин у нас будет? – спросил кто-то еще и пояснил: – Еда.
– Завтра будет еда. – И офицер ушел, выставив двух часовых по краям веранды.
Куала-Панонг лежит в устье мутной реки среди мангровых болот со множеством москитов. Всю ночь дети жаловались, плакали и не давали уснуть взрослым. Длинной, тягостной была эта ночь на жестком полу веранды; нелегко уснуть, если японцы только что взяли тебя в плен, да еще и москиты в придачу ужасно кусаются. Задремав на исходе ночи, Джин проснулась окоченевшая и разбитая, с опухшим лицом и руками; перед рассветом москиты еще больше разъярились и дети заплакали с новой силой. Настало утро, но оно не обрадовало бедных пленников.
Позади конторы финотдела находилась общественная уборная, но мест в ней явно не хватало. Оставалось только догадываться, что же будет дальше. Холланд и Эйлин сделали для детей бутерброды из сладких крекеров и тушенки, и после легкого завтрака малыши немного успокоились. У многих остался небольшой запас еды, они поделились с теми, у кого совсем ничего не было. Японцы еды так и не принесли.
Ближе к полудню начался допрос. Пленных, одну семью за другой, отводили в контору управляющего к японскому капитану (Джин потом узнала, что его фамилия Йониата). Тут же, рядом с ним, делал записи в грошовой школьной тетрадочке какой-то лейтенант. Джин зашла вместе с Холландами; на вопрос капитана Джин ответила, что это ее друзья, с которыми она ехала, а сама она работает в Куала-Лумпуре. Все прошло быстро. Под конец капитан сказал:
– Мужчины сегодня едут в лагерь, женщины и дети остаются здесь. Отправка днем, так что прощайтесь заранее. Всего хорошего.
Они догадывались, что придется расстаться, и уже заранее на веранде все обсудили, но никто не предполагал, что это случится так быстро.
– Могу я узнать, куда пошлют женщин и детей? – спросил Холланд. – Где будет их лагерь?
– Императорская армия Японии не воюет с женщинами и детьми, – ответил офицер. – Если они будут вести себя хорошо, возможно, они не поедут в лагерь, а отправятся домой. Японские солдаты всегда добры к женщинам и детям.
Вернувшись на веранду, они поделились этой новостью с остальными. Ничего не поделаешь, на войне всегда отправляют мужчин в отдельные лагеря, но столкнуться с этим все равно было тяжело. Джин поняла, что Холланды хотят остаться вдвоем, и ушла на край веранды. Голодная, расстроенная, но полная юношеского жизнелюбия, она размышляла о будущем. Наверняка известно было одно: если им вновь предстоит ночевка на веранде, нужно достать средства от москитов. В поселке, куда они ходили накануне, была аптека, но вряд ли там имелось что-то из репеллентов. Джин попробовала сделать так – позвала часового и продемонстрировала ему укусы на руках, потом показала в сторону поселка и ступила с веранды на землю. Он тут же нацелил на нее винтовку; досадуя, она вернулась на веранду. Ничего не получилось. Угрюмый часовой подозрительно зыркнул на нее и вернулся на место.
Тогда она решила поступить иначе. Позади конторы располагалась уборная; часовых там не выставили, потому что за уборной тянулась стена и не давала убежать; чтобы покинуть контору, пришлось бы в любом случае огибать здание спереди. Джин выждала какое-то время и вышла через заднюю дверь. Встав так, чтобы часовые не могли ее увидеть, она огляделась. Неподалеку играли дети.
– Девочка! Да, да, ты. Поди сюда, – тихонько позвала Джин на малайском. Подошла девочка лет двенадцати.
– Как тебя зовут? – спросила Джин.
– Халиджа, – застенчиво хихикнула та.
– Ты знаешь какой-нибудь магазин с лекарствами? – спросила Джин. – Где китайцы продают лекарства?
– Да, – кивнула девочка, – «Чан Кок Фуан».
– Сходи в «Чан Кок Фуан» с моей запиской; если лекарь придет ко мне, получишь десять центов, – сказала Джин. – Передай: мэм покусали ньямок. – Она показала руки. – Пусть он принесет мазь на веранду, и мэм купит много мази. Если он принесет мазь, я дам тебе десять центов.
Девочка кивнула и ушла. Джин вернулась на веранду и стала ждать; вскоре появился китаец с лотком, полным баночек и лоханок. Он подошел к часовому и спросил у него разрешения поторговать; часовой, подумав, согласился. Джин купила шесть баночек мази от москитов; остальное быстро разобрали другие женщины. Халиджа получила свои десять центов.
Подошло время обеда, и японцы действительно принесли два ведра жидкого рыбного супа и еще полведра вареного риса, какого-то серого и совсем не аппетитного. Мисок не дали вообще. Пришлось есть у кого как получится. Опытные пленные делят еду строго и щепетильно, но им пока не доставало такого опыта, поэтому кто-то получил много, кто-то мало, а кто-то – совсем ничего. Впрочем, сохранилась часть припасов, поэтому к обеду были галеты и другая еда. Вскоре мужчин отделили от остальных и увели под стражей. Билл Холланд распрощался со своей полной мягкосердечной женой; в глазах его стояли слезы.
– До свидания, Джин, – выговорил он с трудом. – Удачи вам всем. – И добавил: – Постарайся не бросать их, ладно?
– Конечно, – кивнула она. – Да нас все равно отправят в один лагерь.
Семерых мужчин построили и под охраной увели.
На веранде остались одиннадцать замужних женщин и две девушки – Джин и худенькая, бледная Эллин Форбс; она жила в одной из семей – приехала в надежде выйти замуж, но у нее ничего не вышло. Еще было девятнадцать детей, от четырнадцатилетней девочки до грудных малышей. Всего тридцать два человека. Большинство женщин знали только английский язык; некоторые, в том числе и миссис Холланд, знали малайский, но совсем немного, и могли объясняться лишь со слугами.
Пленные пробыли в конторе финотдела сорок один день.
Вторая ночь походила на первую, разве что им отперли двери конторы и разрешили заходить внутрь. Вечером принесли еще рыбного супа, но по-прежнему не было ни кроватей, ни одеял, ни сеток. Некоторые женщины взяли с собой одеяла, но их не могло хватить на всех. Суровая миссис Хорсфолл, попросила позвать офицера. Когда пришел капитан Йониата, она стала негодовать и требовать кроватей и сеток.
– Нет сеток, нет кроватей, – сказал он. – Просим нас извинить. Японские женщины спят на циновках прямо на полу. Все японцы спят на циновках. Спрячьте подальше свою гордость, это очень плохая вещь. Спите на циновках, как японские женщины.
– Но мы англичане, – возмутилась она. – И мы не животные, чтобы спать на полу.
Взгляд его заледенел; он подал знак часовым, и те схватили ее. Со всей силы он четыре раза ударил ее по щекам.
– Очень плохая вещь, – повторил он, развернулся и ушел. Больше никто не заговаривал про кровати.
Он вернулся с проверкой на следующее утро, и неустрашимая миссис Хорсфолл, спросила, как насчет воды; младенцам мыться необходимо, сказала она, а всем остальным – желательно. В самое маленькое помещение поставили бочку, и работники-кули[2] натаскали в нее воды; так у пленных появилась комната для мытья и стирки. В первые дни у многих еще оставались деньги, и, по примеру Чан Кок Фуана, к ним стали захаживать мелкие деревенские торговцы; но денег у пленных хватило только на предметы первой необходимости. Мало-помалу они свыклись со своими тяготами. Дети быстро привыкли спать на полу безо всяких жалоб, девушки приспосабливались чуть подольше, ну а женщины за тридцать, проспав полчаса, уже начинали ворочаться от неудобства; и все-таки они спали. Капитан Йониата объяснил им, что, пока кампания не закончится, победоносной Японии некогда строить лагеря для женщин. Вот когда завоюют Малайю, сказал он, тогда можно будет отправиться в комфортный прекрасный лагерь, который устроят для них в прославленном высокогорном курортном месте Камерон-Хайлендс. Там у них будут кровати, и сетки от москитов, и все удобства, к которым они привыкли; но, чтобы заслужить всю эту роскошь, они пока должны оставаться здесь и вести себя хорошо, то есть вставать и кланяться, когда бы ни пришел капитан. Он раздал несколько пощечин и несколько раз пнул своими армейскими ботинками пленным по ногам, и пленные выучились вести себя хорошо.
Еды, которую они получали дважды в день, едва хватало на то, чтобы не умереть с голоду, и всегда давали рыбный суп и рис. Жаловаться было бесполезно и даже опасно; капитан Йониата считал, что недовольство должно быть обуздано для пользы самого же жалобщика. Положение, впрочем, спасал небольшой китайский ресторанчик в поселке; и пока у кого-то оставались деньги, оттуда раз в день приносили еду.
Ни врачебной помощи, ни лекарств не было. В конце недели пленников начала валить дизентерия; ночи напролет матери водили в уборную плачущих от боли детей, те едва держались на ногах. Уже подступала и малярия, но пока ее сдерживали хинином, купленным задорого у Чан Кок Фуана. Чтобы избавиться от дизентерии, капитан Йониата велел уменьшить порцию супа и увеличить порцию риса, добавив туда сушеной испорченной рыбы, из которой, собственно, и варился суп. Позже капитан уступил английским традициям и добавил к обеденному рациону ведро чая.
Все это время Джин помогала миссис Холланд ухаживать за детьми. От голода Джин ослабла и сильно уставала, но спала крепко, хоть ей и приходилось часто вскакивать. Эйлин Холланд чувствовала себя гораздо хуже. Она была старше, уже не такая гибкая, как в юности, и не могла с легкостью спать на полу. Она быстро теряла вес.
На тридцать пятый день умерла Эсме Харрисон.
Эсме было восемь лет. Она подхватила дизентерию, сильно похудела и ослабла; она мало спала и много кричала. Потом у нее началась еще и лихорадка, два дня температура держалась под сорок – так протекала малярия. Миссис Хорсфолл твердила капитану Йониате, что девочку надо показать врачу и отправить в больницу. Простите, сказал он, но здесь нет больниц. А все врачи, добавил он, призваны в победоносную Императорскую армию. Вечером у Эсме начались судороги, и не успело стемнеть, как она умерла.
Ее похоронили наутро на мусульманском кладбище позади деревни; матери Эсме и еще одной женщине разрешили отлучиться на похороны. Не понимающие ни слова по-английски солдаты и малайцы прослушали несколько строк из молитвенника, и на этом все было кончено. Жизнь в конторе финотдела потекла своим чередом, но теперь с людьми соседствовала смерть.
На исходе шестой недели после утренней проверки капитан Йониата приказал им выстроиться. Изможденные, грязные, пленницы встали в ряд в тени веранды, держа детей на руках. Многие женщины и почти все дети отощали и были больны.
– Леди, императорская японская армия захватила Сингапур, – сказал капитан. – Мы принесли Малайе свободу. Теперь будут организованы лагеря не только для мужчин, но также для женщин и детей. В Сингапуре есть лагеря для пленных, вас направят туда. Мне жаль, что вы терпели неудобства, но они подходят к концу. Завтра вы отправитесь в Куала-Лумпур и каждый день будете идти столько, сколько сможете. В Куала-Лумпуре, я думаю, вас посадят на поезд. В Сингапуре вам будет очень хорошо. Спасибо за внимание.
От Панонга до Куала-Лумпура было сорок семь миль; они не сразу про это подумали.
– Но как же мы доберемся до Куала-Лумпура? – воскликнула миссис Хорсфолл. – Нам дадут грузовик?
– Прошу извинить, – ответил он, – грузовика нет. Вы пойдете пешком; это легкая прогулка, не больше, чем вы ходите обычно. Японские солдаты вам помогут.
– У нас дети, мы не можем идти пешком, – сказала она. – Нам обязательно нужен грузовик.
Это уже было плохое поведение. Взгляд его затвердел.
– Вы пойдете пешком, – повторил он.
– Но что нам делать с багажом?
– Возьмете то, что сможете унести, – сказал он. – Остальное вам привезут позже.
Эта новость совершенно ошеломила женщин, и до конца дня они пребывали в отчаянии. Те, у кого сохранился багаж, безнадежно перебирали свои вещи, пытаясь собрать в узелки все самое нужное, но не очень тяжелое. Миссис Хорсфолл, в прошлом учительница, по-командирски присматривала за остальными, кому помогая, кому что-то советуя. С ней был ребенок, мальчик лет десяти, по имени Джон; в этом возрасте детям не нужно много вещей, и ей было проще, чем многим. Кому действительно приходилось сложно – так это тем, у кого были малыши.
Джин и миссис Холланд с самого начала оказались почти без вещей, поэтому выбор перед ними не стоял. Немного сменного белья легко поместилось в сумку Джин. Кроме этого у них было два одеяла и три миски на всех, и еще три ложки, нож и вилка. Они решили увязать это все в одну скатку, благо и веревка у них была, так чтобы одна из женщин могла ее нести, а вторая бы несла сумку. Больше всего их заботили туфли, когда-то модные, но совершенно не подходящие для пешего похода.
Вечером, когда старшие дети улеглись, две женщины сели на углу веранды, и миссис Холланд, держа малыша на руках, тихо сказала:
– Не хочу тебя пугать, дорогая, но, по-моему, далеко я не уйду. Мне ужасно нездоровится в последнее время.
– Да все обойдется, – сказала Джин, в глубине души подозревая, что это не так. – Ты гораздо здоровее многих. – И это, возможно, была правда. – У нас же дети, пойдем не спеша. За несколько дней дойдем.
– Я знаю, моя дорогая. Но где мы будем ночевать? Они вообще об этом задумывались?
Ответа никто не знал.
Рассвело. Пленникам принесли рис, а чуть погодя появился капитан Йониата; вместе с ним пришли четверо солдат, это были их будущие конвоиры.
– Сегодня вы идете в Айер-Пенчис, – сказал он. – Прекрасный день, чудесная прогулка. Хороший обед в Айер-Пенчисе. Вы будете довольны.
– Сколько миль до Айер-Пенчиса? – спросила Джин у миссис Хорсфолл.
– Думаю, двенадцать-пятнадцать. Некоторые из нас точно не смогут столько пройти.
– А если мы, как солдаты, будем каждый час отдыхать?
– Ну, если нам разрешат.
Прошел час, пока все дети сходили в уборную и женщины наконец стали готовы к походу. Конвоиры сидели на корточках, они никуда не торопились. Наконец пришел капитан Йониата, злой не на шутку.
– Вы должны идти, – сказал он. – Женщины, которые останутся, будут побиты, побиты очень сильно. Отправляйтесь сейчас.
Так или иначе пришлось выступать в поход. Небольшой группой они шли по гудрону под палящим солнцем, стараясь попасть в тень деревьев, где только возможно. Джин и миссис Холланд шли вместе. Джин несла через плечо тяжелую, жаркую скатку из одеял и вела за руку четырехлетнюю Джейн. Семилетний Фредди шел за матерью, та несла маленького Робина и сумку. Впереди всех неторопливо вышагивал японский сержант, трое солдат замыкали строй.
Женщины двигались очень медленно – слишком часто приходилось останавливаться около кустиков по сторонам дороги. Не было и речи о том, чтобы идти непрерывно целый час и потом отдыхать, и все из-за дизентерии. Те, кто чувствовал себя неплохо, ждали остальных под палящим солнцем у обочины дороги; сержант не разрешал идти дальше, если кто-то остался позади. Японские солдаты сочувствовали пленным и, не нарушая своих обязанностей, готовы были им помочь; все время то один, то другой ребенок ехали у них на руках.
Медленно-медленно тянулся день. Сержант быстро дал понять, что еда и кров будут только в Айер-Пенчисе, сколько бы ни пришлось туда идти. В первый день путники делали не больше полутора миль в час. К вечеру у всех, особенно у тех, кто постарше, болели ноги. Обувь совершенно не годилась для похода на долгие расстояния. От жаркого гудрона ноги опухали, и многие стали хромать. Некоторые дети сняли обувь и прекрасно шли босиком. Джин смотрела, смотрела на них, потом наклонилась и тоже скинула туфли, с осторожностью ступая на дорогу босыми ногами. С туфлями в руке она шла, высматривая себе дорогу, и, хоть иногда гудрон и колол ее нежные ноги, идти все равно стало легче. Эйлин Холланд не захотела идти босиком, а Джин приноровилась.
Они доковыляли до Айер-Пенчиса только часов в шесть вечера, когда уже начало темнеть. Это была малайская деревня, жители которой работали на соседних каучуковых плантациях. Поблизости находилась фабрика по производству латекса, тут же стоял сарай для пальмовых листьев – дымом от них прокуривали полосы сырого каучука, разложенные на горизонтальных решетках. Теперь он стоял пустой, туда и загнали женщин. Оцепеневшие от усталости, они опустились на пол; вскоре солдаты притащили ведро чая и ведро риса с сухой рыбой. Почти все бросились пить чашку за чашкой, и только немногие сперва захотели поесть.
Пока еще не совсем стемнело, Джин вышла наружу и огляделась. Конвоиры что-то готовили на маленьком костерке; она подошла к сержанту и спросила, можно ли сходить в деревню. Он понял ее и кивнул – вдали от капитана Йониаты он не очень заботился о дисциплине. В деревне она нашла пару маленьких магазинчиков с одеждой, сладостями, сигаретами и фруктами. Поторговавшись с малайкой и сэкономив часть своего скудного денежного запаса, Джин купила дюжину манго. Наслаждаясь, она ела их одно за другим; в Куала-Панонге они почти не ели фруктов. Вернувшись в сарай, она увидела, что солдаты устроили небольшую лампу с открытым фитилем, плавающим в кокосовом масле.
Оставшиеся манго с огромным удовольствием съели Эйлин, ее дети и другие пленные. Собрав деньги, Джин еще раз дошла до деревни и взяла уже четыре дюжины, и вскоре все женщины и дети были до ушей перемазаны в манго. Солдаты, притащившие еще ведро чая, тоже получили по одному манго за труды, а женщины после фруктов охотно съели почти весь рис. Измотанные, слабые, больные, вскоре они заснули.
Сарай был полон крыс, всю ночь они бегали прямо по пленным и вокруг. Наутро выяснилось, что нескольких детей покусали.
Путники проснулись, все такие же больные и уставшие от вчерашней дороги; продолжать путь казалось просто невозможным. Но сержант погнал их дальше; следующая остановка планировалась в местечке под названием Асахан. Расстояние до него было меньше, около десяти миль, но каким же долгим показался этот путь. В тот день они останавливались в основном из-за миссис Коллард. Это была крупная сорокапятилетняя женщина с двумя детьми, Гарри и Беном, десяти и семи лет. В Панонге она заболела малярией и дизентерией и все никак не могла поправиться. Ей приходилось делать передышку каждые десять минут, а все остальные должны были останавливаться вместе с ней – сержант велел никому не отделяться. Молодые женщины шли рядом и поддерживали ее, а кто-то нес ее вещи. К полудню ее румяные щеки приобрели серый оттенок, и она стала непрерывно жаловаться на боль в груди. Когда они наконец добрались до Асахана, она потеряла последние силы. Пленников ждал такой же сарай для обработки каучука. Они завели, почти занесли в него миссис Коллард и усадили спиной к стене – так ей было проще дышать. Одна из женщин принесла воды и стала обтирать ей лицо, а миссис Коллард сказала:
– Спасибо, дорогая. Прошу тебя, умой Гарри и Бена.
Женщина вывела детей наружу, чтобы вымыть им лица, а вернувшись, увидела, что миссис Коллард завалилась на бок и потеряла сознание. Полчаса спустя она умерла.
Вечером Джин сходила за манго и бананами, а детям купила немножко конфет. За конфеты продавщица-малайка не взяла денег.
– Не надо, мэм, – сказала она. – Япошки и так вас замучили. Возьмите просто так.
Вернувшись в сарай, Джин рассказала про бесплатные конфеты, и у женщин хоть немного стало легче на душе.
При неровном свете костра миссис Хорсфолл и Джин имели беседу с сержантом. По-английски он едва мог связать два слова, и они сопровождали свои слова жестами.
– Не пойдем завтра, – говорили они. – Нет. Не пойдем. Завтра отдых, сон. Если пойдем завтра – много женщин умрет. Отдых завтра. День идем, день отдыхаем.
Они не могли понять – убедили они его или нет.
– Завтра, – ответил он, – женщину в землю.
Нужно похоронить миссис Коллард, значит, рано выйти не получится, и значит, десять миль никак не успеть пройти. Нельзя было упустить этот предлог.
– Завтра хороним женщину в землю, – сказали они. – Завтра остаемся здесь.
Так и не угадав, понял он их просьбу или нет, они отступились. Сержант все так же сидел перед огнем на корточках рядом с солдатами. Позже он сам подошел к Джин и понимающе сказал:
– Один день идти, один день спать. Женщины не умирать.
Он решительно кивнул; Джин позвала миссис Хорсфолл, и обе они весело закивали, радуясь от всей души. Они были так довольны друг другом и своей дипломатической победой, что в знак уважения вручили сержанту банан.
Весь нынешний день Джин шла босиком; несколько раз она ушибла ногу, но все равно вечером была гораздо бодрее, чем раньше. Вообще, самочувствие пленных в походе сильно зависело от их возраста. Удивительно, но молодые женщины и дети повеселели после Панонга; смягчение режима, физические нагрузки и прибавка к еде фруктов и сладостей пошли им на пользу. Гораздо сложнее пришлось старшим женщинам. Они так сильно уставали, что это перевешивало все блага похода. Без всякого интереса они сидели или лежали по темным углам, и дети тормошили их, но даже просто подняться и поесть у женщин не было сил. Часто они так и засыпали голодными.
Наутро они похоронили миссис Коллард. В Асахане не было кладбища, и староста-малаец отвел им место для могилы в закоулке около мусорной кучи. По приказу сержанта два кули вырыли неглубокую яму и опустили туда тело миссис Коллард, накрытое одеялом. Миссис Хорсфолл прочла несколько строк из молитвенника. Потом одеяло вытащили – их и так не хватало, а могилу забросали землей. Джин нашла плотника, который бесплатно сколотил небольшой деревянный крест. Сам будучи мусульманином или даже язычником, он тем не менее знал, как по христианским обычаям хоронят белых господ. Химическим карандашом в надежде, что буквы не смоет дождем, на кресте написали «Джулия Коллард» и поставили дату смерти. Долго спорили, какую сделать эпитафию. Это живо заинтересовало всех женщин, на полчаса заняв их умы и взбодрив. Миссис Холланд пришел на ум сержант, из-за которого им пришлось весь день идти, и неожиданно для всех она предложила цитату из Послания к римлянам: «Кто ты, осуждающий чужого раба? Перед своим Господом стоит он, или падает». Но такая эпитафия никому не пришлась по душе. Наконец подобрали слова из гимна «Мир, истинный мир, где любимые так далеко», уж они-то понравились всем.
После похорон занялись стиркой. Мыла почти ни у кого не осталось; были какие-то деньги – и то хорошо. После обеда миссис Хорсфолл собрала всех и расспросила, сколько у кого осталось; у половины женщин были пустые карманы, у оставшихся – пятнадцать долларов на всех. Миссис Хорсфолл предложила объединить эти деньги в общий фонд, но женщины не согласились. «Мы лучше на своих детей потратимся», – сказали они. Да и в любом случае этих денег было слишком мало. Однако еду решили делить на всех поровну; отныне с питанием был наведен маломальский порядок.
Около полудня откуда ни возьмись появился капитан Йониата; он ехал в Куала-Лумпур на автомобиле управляющего округом. Он остановил машину и выскочил, разъяренный тем, что пленные до сих пор не в дороге. Он с руганью набросился на сержанта, а тот стоял смирно и не говорил ни слова в свое оправдание. Потом капитан повернулся к женщинам.
– Почему не идете? – раздраженно спросил он. – Это очень плохо. Если не идете, то не будете есть.
Вызов приняла миссис Хорсфолл:
– Прошлой ночью умерла миссис Коллард. Мы только что похоронили ее. Если мы каждый день будем столько идти, мы все умрем. Взгляните сами, эти женщины не готовы к таким переходам.
– Отчего эта женщина умерла? – спросил он. – От какой болезни?
– От дизентерии и малярии – да мы почти все ими болеем. Силы потеряла, вот и умерла. Зайдите-ка лучше внутрь, посмотрите на миссис Фрит и Джуди Томсон. Они, пожалуй, сегодня вообще не смогут встать.
Он зашел внутрь и стал разглядывать женщин, безучастно сидевших в полумраке. Потом что-то сказал сержанту и вернулся к машине. Взявшись за дверцу, он обернулся к миссис Хорсфолл:
– Очень жаль, что женщины умирают. Может быть, я достану грузовик в Куала-Лумпуре. Я спрошу.
Он сел в машину и уехал.
Его слова тут же разнеслись между женщинами: он собрался достать для них грузовик, и они приедут в Куала-Лумпур на грузовике, и больше никому не придется идти. Вот как неплохо все обернулось. Потом они поедут на поезде в Сингапур, где их разместят в пригодном для английских женщин лагере; там они поселятся, наладят быт и смогут ухаживать за детьми. В лагере для пленных будет, конечно, и врач, и что-то вроде больницы для тех, кто по-настоящему заболел. Воспрянув духом, женщины стали прихорашиваться. Самые безучастные и те приободрились – вышли, умылись и хоть как-то привели себя в порядок. Все они ездили в Куала-Лумпур за покупками, и у каждой там было много знакомых. Скоро придет грузовик, и к этому времени они должны успеть начистить перышки.
Капитан Йониата вернулся за час до заката; сержант отдал ему честь, и опять капитан читал ему какие-то указания. Потом он повернулся к женщинам.
– Не поедете в Куала-Лумпур, – сказал он. – Пойдете в Порт-Светтенхем. Англичане взорвали мосты, и поезд в Сингапур не едет. Пойдете в Порт-Светтенхем, а оттуда на корабле в Сингапур.
Все ошеломленно молчали. Потом миссис Хорсфолл спросила:
– Нельзя ли нам поехать в Порт-Светтенхем на грузовике?
– Мне жаль, – ответил он, – но грузовика нет. Пойдете медленно, будете часто отдыхать. Два дня, три дня – и вы в Порт-Светтенхеме. Оттуда поплывете в Сингапур.
От Асахана до Порт-Светтенхема было около тридцати миль.
– Капитан Йониата, – сказала она, – прошу вас, будьте благоразумны. Многие из нас вообще не в состоянии идти. Может быть, вы достанете транспорт хотя бы для детей?
– Англичанки, я вижу, опять проявляют гордость, – сказал он. – Берите лучше пример с японских женщин. Завтра пойдете в Бакри.
Он сел в машину и уехал; больше они его никогда не видели. Бакри был в одиннадцати милях по дороге к Порт-Светтенхему. Совершенно обманувшись в своих надеждах, они со страхом думали о своей участи.
– Не могу понять, – с отчаянием сказала миссис Хорсфолл, – ведь он знал про мосты еще в Панонге, почему все равно послал нас в Куала-Лумпур? Как мы теперь поверим, что в Порт-Светтенхеме нас ждет корабль?
Хочешь не хочешь, но наутро им пришлось выступить в путь. Оказалось, что два конвоира куда-то делись, остались только один солдат и сержант. Сержант не расстроился – ведь убежать никто даже и не помышлял, но вот матерям пришлось туго – стало меньше помощников, которые могли бы нести малышей.
В этот день Джин в первый раз несла маленького Робина; миссис Холланд сама едва шла, надо было ей помочь. Все, что она могла, – это нести сумку и приглядывать за Фредди. Джин тащила узел с одеялами и разной мелочью, несла младенца и вела за руку Джейн. Джин шла босиком, как и раньше; попробовав так и сяк, она поняла, что малыша удобнее всего нести, примостив его себе на бедро, как делают малайки. Странно, но Робин доставлял им меньше хлопот, чем другие дети. Он прекрасно ел рис с жижей от рыбного супа или тушенки. Единственный раз за полтора месяца у него началась было дизентерия, но пара щепоток глауберовой соли поправили дело. Его как будто совсем не кусали москиты, и у него никогда не поднималась температура. Старшим детям повезло гораздо меньше. Друг за другом они подхватили дизентерию, и хоть вроде уже выздоравливали, но все равно сильно ослабли.
На этот раз ночевали в бунгало англичанина, управлявшего оловянным рудником в Бакри. Полтора месяца дом стоял без хозяина, и все это время там останавливались то одни, то другие войска, или малайцы залезали туда в надежде поживиться; так что от дома остались голые стены. Каким-то чудом сохранилась ванна, хоть и была ужасно загажена, и еще имелся запас дров для печки, которая грела воду. Сержант, как и договаривались, выделил день на отдых, женщины смогли постирать белье и помыться – и воспрянули духом.
– На корабле ведь обычно есть горячая вода, – сказала миссис Холланд, – как вам кажется?
На следующий день путь лежал в местечко под названием Дилит; почти все время они шли по проселочной дороге вдоль каучуковых плантаций. Идти в тени деревьев было приятно, и даже пожилые женщины почувствовали себя сносно. Потом маленький отряд сбился с пути. Сержант слабо знал малайский и плохо понимал сборщиц латекса, у которых спрашивал дорогу. Джин разбирала, что они говорят, но не знала, как перевести их слова сержанту. Под конец дня она сама уже спрашивала дорогу у малаек, тем более что с ней они чувствовали себя свободнее, а с сержантом объяснялась знаками. Отныне Джин сама искала для пленных короткий путь.
Днем Бен Коллард, младший сын покойной миссис Коллард, шел босиком по траве, как вдруг его кто-то ужалил. Бен сказал потом, что видел большого жука – видимо, это был скорпион. Миссис Хорсфолл забеспокоилась, уложила его и стала высасывать из ранки яд, но нога все равно быстро раздулась и покраснела до колена. Мальчик кричал от боли. И хоть он весил больше тридцати килограммов, ослабевшим женщинам ничего не оставалось, кроме как нести его на руках. Сначала его несла миссис Хорсфолл, а через час ей пришел на помощь сержант; он нес мальчика до самого вечера. К тому времени, как пришли в Дилит, голень чудовищно опухла, а колено не сгибалось.
В Дилите для них не оказалось ни жилья, ни еды. Это была обычная малайская деревня. На четырехфутовых сваях стояли деревянные хижины с крышами из пальмовых листьев. Между сваями спали собаки и купались в пыли куры. Кто стоя, кто сидя, женщины терпеливо дожидались, пока сержант переговорит со старостой-малайцем. Потом он подозвал Джин, и они продолжили разговор уже на трех языках. В деревне был рис, и староста согласился его продать; они с трудом уломали его отсрочить оплату на несколько дней. Но предоставить ночлег он решительно отказался, и пленным пришлось разместиться под хижинами, рядом с собаками и домашней птицей. Позже он все-таки выделил один дом для ночлега, площадью около пятнадцати футов[3], не больше, и тридцать человек перебрались наконец под крышу.
Джин заняла уголок для себя, Эйлин и ребятишек. Недалеко от них миссис Хорсфолл хлопотала над Беном Коллардом. Она раздобыла немного марганцовки и старую бритву; стараясь не обращать внимания на крики мальчика, немного надрезала место укуса, вложила туда несколько кристалликов и прижала ранку; а потом приложила горячий компресс. Джин вышла на улицу – все равно она ничем не могла помочь. Рядом высилось что-то вроде летней кухни: деревенские женщины под присмотром японских солдат готовили рис. У лесенки соседнего дома, дымя длинной трубкой, сидел на корточках староста, седой старик, одетый в саронг и то, что некогда было зеленой тиковой курткой. Джин подошла к нему и робко сказала на малайском:
– Мы и сами не рады, что здесь оказались. Простите, что доставили вам столько хлопот.
Он встал и поклонился ей:
– Ничего страшного. Жаль, что мэм попали в такую беду. Издалека идете?
– Сегодня из Бакри, – ответила она.
Он помог ей подняться на веранду. Стульев не было, и она, по его примеру, села на пол возле дверного проема. Он стал расспрашивать ее, и она рассказала всю их историю, а он слушал и только хмыкал. Вскоре появилась его жена, держа в руках две чашки кофе без сахара и молока; Джин поблагодарила ее по-малайски, та застенчиво улыбнулась и опять скрылась внутри.
– Коротышка, – так назвал сержанта староста, – сказал, что завтра вы останетесь здесь.
– Не под силу нам идти каждый день, – ответила Джин. – Он разрешает нам через день отдыхать. Если мы завтра здесь побудем, хоть немного переведем дух. Сержант сказал, что найдет вам денег за еду.
– Коротышка никогда не заплатит, – сказал староста. – Сказано в четвертой Суре: «Мужчины скупы по своей природе; но Бог замечает того, кто добр к женщинам и богобоязнен».
Джин сидела со стариком, пока не сварился рис; тогда она ушла, чтобы взять себе еды.
– Ты столько времени с ним проболтала, – удивились женщины. – Можно подумать, вы старые друзья.
– Он угостил меня кофе, – улыбнулась Джин.
– Чудеса! Может, это оттого, что ты знаешь его родной язык? О чем вы говорили?
Джин подумала минутку.
– О том да о сем, о нашем походе. Да он еще что-то про бога упоминал.
– Про их бога? – округлили глаза женщины. – Или про настоящего Бога?
– Для него, похоже, разницы нет, – сказала Джин. – Просто – про бога.
Весь следующий день они отдыхали, а потом отправились в Кланг, откуда до Порт-Светтенхема было три-четыре мили. Маленькому Бену Колларду не становилось ни лучше, ни хуже; нога его ужасно раздулась. К несчастью, с тех пор как его ужалили, он совсем ничего не ел и очень ослабел. По приказу старосты деревенские жители сделали для мальчика носилки: две длинные бамбуковые палки скрепили с помощью распорок, а сверху положили циновку из пальмовых листьев. Бена положили на носилки и по очереди несли.
К полудню пришли в Кланг. Там пустовало школьное здание; сержант велел пленным разместиться в нем, а сам направился в японский лагерь доложить о прибытии и решить вопрос с пайком.
Вскоре в сопровождении шести солдат появился офицер, пожелавший посмотреть на пленных. Этот офицер – его звали майор Нему – хорошо говорил по-английски.
– Кто вы? – спросил он. – Что вам здесь нужно?
В недоумении они смотрели на него.
– Мы пленные из Панонга, – ответила миссис Хорсфолл. – Мы держим путь в Сингапур, в лагерь. Капитан Йониата послал нас сюда под стражей, чтобы мы сели на корабль до Сингапура.
– Здесь нет никаких кораблей, – сказал он. – Так что лучше бы вы остались в Панонге.
Спорить не имело смысла, да и сил на это у них не было.
– Нас послали сюда, – повторила она тупо.
– Вас не имели права сюда посылать, – рассердился он. – Здесь нет лагеря для военнопленных.
Повисло долгое неловкое молчание; женщины смотрели на него в полном отчаянии. Миссис Хорсфолл снова собралась с духом, уже изрядно упавшим.
– Можно нам хотя бы показаться доктору? – спросила она. – У нас некоторые совсем больны – особенно один мальчик. Одна женщина даже умерла.
– От чего она умерла? – резко спросил он. – Не от чумы?
– Нет-нет, ничего такого. Она умерла от истощения.
– Я пришлю доктора, чтобы он вас всех осмотрел. Можете остаться здесь на ночь, но не дольше. Мне на своих солдат-то пайка не хватает, не то что на пленных.
Он повернулся и направился в лагерь.
Возле школы выставили новый конвой; ни своего доброго сержанта, ни его солдат женщины больше никогда не видели. Должно быть, их отослали назад в Панонг. Пришел молоденький доктор-японец; целый час он осматривал всех по очереди на предмет инфекций. Потом собрался уходить, но его попросили еще посмотреть ногу маленького Бена Колларда. Он велел продолжать припарки. Нельзя ли положить мальчика в госпиталь, спросили они; он пожал плечами и пообещал узнать. Один день сменился другим, но пленные так и оставались в школе. На третий день они опять послали за доктором – Бену Колларду стало гораздо хуже. Поморщившись, доктор приказал перенести мальчика в грузовик и увез его в госпиталь. На шестой день им сказали, что он умер.
Джин Паджет присела у огня в моей гостиной; погода поменялась, Лондон накрыла туча, и дождь барабанил по стеклам.
– Те, кто был в лагерях для военнопленных, описывают в книгах, как плохо им жилось, – тихо сказала она, глядя на угли. – Они просто не знают, каково это – жить без лагеря.