С тех пор прошло около трех лет.

Не стану скрывать, мне были очень интересны ее тогдашние письма; они, пожалуй, больше всего украшали мою монотонную жизнь. Думаю, что после случая с мистером Кертисом и телятничеством Джин уже гораздо лучше знала жизнь Страны Залива, чем раньше; письма ее и те еще до свадьбы неуловимо изменились. Это больше не были письма англичанки, попавшей в странную, суровую, чуждую ей страну; мало-помалу она начала писать о людях так, как будто она одна из них, а о городе так, как будто это ее родной город. Конечно, все это могло оказаться лишь игрой моего воображения, а может, я и впрямь так изучил ее письма – а я ведь читал их, и перечитывал, и бережно хранил их дома в особой папке, – что мог уловить мельчайшие нюансы, которые не заметил бы обычный читатель.

Как Джин и обещала, в апреле, после подсчета голов, она вышла замуж за Джо Хармана. Их обвенчал английский священник из передвижной церкви Братства Буша; как это ни странно, он когда-то служил викарием в соборе Святого Джона в Кингстоне-на-Темзе, меньше чем в десяти милях от Уимблдона, где я тогда жил. В Уилстоне, конечно же, не было своей церкви – правда, на следующий год ее собираются строить. Венчание состоялось в мэрии, на свадьбу собралась вся округа. Они провели медовый месяц, или, во всяком случае, часть его, на Грин-Айленде, и я думаю, она взяла с собой свой саронг – правда, она мне об этом ничего не говорила.

За первые два года замужней жизни Джин дважды совершала крупные набеги на свой капитал. С деньгами она обращалась очень грамотно; потратив столько усилий на открытие сразу и кафе-мороженого, и мастерской, теперь она начинала новое дело только тогда, когда предыдущее уже гладко ехало по своим рельсам. Она всегда посылала мне отчеты со своих предприятий; их готовил для нее работник банка, молодой человек по имени Лен Джеймс. И все-таки примерно раз в полгода она запрашивала с меня по три или четыре тысячи фунтов; к тому времени, как родился ее второй сын – она назвала его Ноэлом в мою честь, – в уплату разных нужд ее бизнеса ушло больше восемнадцати тысяч фунтов. Все эти деньги вроде бы приносили доход, да и Макфадден выдал нам широкие полномочия, однако мы с Лестером уже забеспокоились: хорошо ли мы исполняем наши обязанности по опеке. Нашей задачей было сохранить капитал в целости и сохранности и выдать его подопечной в день ее тридцатипятилетия; я волновался – вдруг кризис или какое-нибудь австралийское бедствие уничтожат те тридцать процентов наследства, которые мы ей уже выдали. Что-то уж слишком много яиц оказалось в одной корзине, и хотя инвестиции Джин имели больший успех, чем мы могли ожидать, вряд ли их одобрение можно было назвать разумной опекой.

В феврале события достигли своей высшей точки; Джин родила маленького Ноэла и прямо из Уилстонской больницы написала мне длинное письмо. Она спрашивала, соглашусь ли я стать одним из крестных отцов ребенка, и это, конечно, было мне очень приятно; слишком мало, правда, у меня осталось времени, чтобы успеть выполнить все мои обязанности перед крестником. Вторым крестным отцом пригласили стать Уэйкелинга; за полгода до этого он обвенчался с Розой Сойер и собирался поселиться где-нибудь в округе, так что я понял: Джин захотела подстраховать своего ребенка, пригласив к нему в крестные отцы не только пожилого человека, жившего на другом конце света, но и кого-то еще. Я, конечно же, сразу внес изменения в свое завещание.

В следующем письме она опять рассказывала мне о делах в Мидхерсте. «Вы знаете, что Джо сейчас – единственный управляющий, – писала она. – У него отлично все выходит; когда он сюда приехал, здесь было порядка восьми тысяч голов скота, а сейчас их тысяч двенадцать-тринадцать. В этом году на продажу пойдет больше двух тысяч голов; это слишком много, чтобы гнать на Джулию одно стадо, поэтому Джо придется сделать два перегона. Похоже, что в ближайшие годы поголовье вырастет еще сильнее – Билл Уэйкелинг каждый год в засуху строит для нас по две плотины, так что травы с каждым годом становится все больше и больше».

Еще она писала мне про миссис Спирс, владелицу станции. «Она уехала из Страны Залива лет десять назад, когда умер ее муж, и теперь живет в Брисбене. В октябре мы с Джо останавливались у нее на пару дней. Я не писала вам об этом, потому что мне надо было все обдумать и потом предстояло еще выяснить, могут ли нам дать заем».

Джин писала, что миссис Спирс сильно постарела; ей захотелось выручить часть того значительного капитала, который был вложен в Мидхерст; возможно, она решила обратить его в деньги, чтобы успеть при жизни оплатить все долги. «Она спросила, не захотим ли мы купить половину станции, – писала Джин. – А после ее смерти, когда бы это ни случилось, мы имели бы право выкупить вторую половину по той же цене. Это означает, что нам нужно найти тридцать тысяч фунтов – столько стоит половина стада. Земля, конечно, взята в аренду у штата; до конца срока аренды еще семнадцать лет, так что придется менять договор, чтобы внести туда еще и имя Джо».

Она писала, что они уже обратились в банк. В банке им предложили заём в размере двух третей от тех тридцати тысяч фунтов, которые им были нужны. «Они направили в Мидхерст инспектора, который знает скотоводческое дело, – писала она. – У Джо в Стране Залива хорошая репутация, и инспектор, я думаю, посчитал, что на станции мы все делаем правильно. Это значит, что теперь нам нужно найти десять тысяч фунтов наличными, и это то, за чем я решила к вам обратиться».

Дальше она немного отвлеклась. «Мидхерст – хорошая станция, – писала она, – и мы здесь счастливы. Если мы не сможем купить долю, то миссис Спирс, вероятно, все равно продаст ее, и нам придется переезжать в другое место и начинать там все заново. Мне ужасно этого не хочется, да и Джо после всей работы, которую он проделал в Мидхерсте, будет сильно разочарован. И мне будет очень жаль покинуть Уилстон; он потихоньку становится похож на хороший маленький городок – каким он на самом деле всегда и являлся. Если у нас получится, я хотела бы остаться здесь насовсем.

Вы столько раз разрешали мне вкладывать деньги, – продолжала она, – но я знаю, Ноэл, что об инвестициях в скотоводческую станцию вы мечтаете меньше всего. Но, вероятно, вы все обдумаете и дадите мне знать, можем ли мы на что-то рассчитывать? Если не можем, то я буду думать еще; может быть, я продам или заложу что-то из тех предприятий, которые я здесь начала. Мне этого ужасно не хочется, ведь мое дело может попасть в плохие руки и прогореть. Этот город для меня все равно что маленький ребенок – я знаю о нем все, Ноэл! И он день за днем требует заботы – пока хотя бы чуточку не подрастет».

Эти десять тысяч фунтов, конечно, будут означать, что мы позволили ей вложить половину своего наследства в высокорискованные предприятия в одном районе – и это отнюдь не входило в намерения мистера Макфаддена, когда он составлял свое завещание. Конечно, как опекуны мы были защищены от претензий со стороны закона – не зря я тогда внес в завещание пункты о наших действиях на собственное усмотрение. День-другой я обдумывал это письмо, прежде чем показать его Лестеру, и наконец мне пришла мысль, что мы должны действовать так, как повел бы себя мистер Макфадден при сходных обстоятельствах.

Что бы предпринял этот чудак-отшельник из Эйра, если бы Джин попросила деньги у него? Конечно, он был сильно нездоров, но, я думаю, он совсем не был злым или бестолковым человеком. Он установил такую продолжительную опеку не потому, что не доверял Джин; он даже и не знал ее толком. Он сделал это для ее же пользы, поскольку считал, что незамужняя двадцати-с-чем-то-летняя девушка, в руки к которой попала большая сумма денег, будет неспособна ими хорошо распорядиться. И он рассуждал здраво. Но Джин Паджет была замужней женщиной тридцати лет уже с двумя детьми, и мужем ее стал разумный, надежный мужчина – даже если учесть все его идеи ловкого телятничества. Стал бы мистер Макфадден в этих обстоятельствах настаивать на том, чтобы опека проводилась на прежних условиях?

Мне казалось, что нет. Я уверен, он был добрым человеком и хотел бы, чтобы Джин принадлежала станция Мидхерст; ведь это ее дом, она живет им. Однако, как настоящий шотландец, он осторожничал; я подумал: он бы хорошенько вник во все детали покупки Мидхерста, чтобы самому убедиться в том, что со своих десяти тысяч фунтов Джин получит хороший доход. Взглянув на просьбу Джин с этой колокольни, я обеспокоился: не слишком ли мал срок аренды. За семнадцать лет Джо может не успеть вернуть себе деньги, которые он вложит в постройку плотин и другие преобразования в усадьбе; если срок аренды не будет увеличен, он, возможно, и заниматься этими улучшениями не станет.

Вот теперь я показал письмо своему партнеру, и мы с ним всё детально обсудили. Он согласился со мной, что главной проблемой является аренда.

– Я не вижу особых проблем с этой опекой, Ноэл, – сказал он, – и думаю, что ваш подход – попробовать поставить себя на место наследодателя – единственно правильный. Если бы муж его сестры был жив и мог помочь ей, мистер Макфадден завещал бы ей свой капитал безо всякой опеки. Он ведь вспомнил про эту опеку только после того, как она овдовела. Ну вот, а теперь дочка тоже замужем, и муж может ей помогать. Со своими деньгами он ведь как-то управляется, так что и она теперь вполне может обойтись без опеки.

– Возможно, – сказал я. – Я об этом даже и не подумал.

– Я не говорю, что надо забыть наши опекунские обязанности, – сказал Лестер. – Я думаю, мы должны использовать нашу опеку как рычаг, чтобы поправить условия аренды в пользу Джин. Напишите ей, что мы не дадим ни пенса до тех пор, пока в договор аренды не будут внесены наши исправления. А уж потом пожалуйста – пусть она берет столько, сколько ей вздумается.

– Ну нет, – улыбнулся я, – ей такое писать опасно.

Назавтра я сочинил ей ответное письмо. «Думаю, это вполне возможно – выделить вам еще десять тысяч фунтов, – писал я. – Однако прошу меня простить, но сперва мы должны потребовать внести некоторые изменения в договор аренды. Как я понимаю, если дела будут обстоять так, как сейчас, то через семнадцать лет вы можете потерять не только свой дом, но и все деньги, которые вы и миссис Спирс потратите на улучшение станции, то есть на плотины и на другие водосберегающие устройства. Они отойдут штату без какой бы то ни было компенсации». Впоследствии мне стало понятно, что я ошибался.

Далее я переходил к главной части письма. «У вас, без сомнения, есть юрист, которому вы можете доверять, однако, если это вам поможет, я буду очень рад приехать к вам в Квинсленд на несколько недель и разобраться с договором аренды, чтобы изменить его условия до того, как вы вложите свои деньги в Мидхерст. Я уже много лет не выезжал из Англии и теперь жалею об этом; вряд ли у меня осталось много времени, чтобы пуститься в путешествия и поглядеть на мир. Я бы с удовольствием взял длинный отпуск и отправился в путь, пока еще не совсем одряхлел; так что если я чем-то могу помочь вам в этом деле с арендой, я охотно приеду и сделаю это. Вряд ли надо говорить о том, – добавил я, – что это будет поездка целиком за мой собственный счет».

Спустя семь дней с ночной телеграммой пришел ответ. Джин настоятельно просила меня приехать; она предложила мне прилететь самолетом в конце апреля – это время, когда близится австралийская зима, а погода стоит такая, как в Англии летом. Она писала, что пришлет мне список одежды, лекарств и прочих вещей, которые могут пригодиться мне в моей поездке. Меня тронула такая забота.

На следующий день я отправился на Уимпол-стрит, к доктору Кеннеди.

– Есть ли какая-нибудь особая причина, по которой я не смог бы полететь в Квинсленд? – спросил я.

Он взглянул на меня с усмешкой:

– Ну, силой я вас не смогу удержать. А что, вам действительно нужно лететь в Квинсленд?

– Мне бы очень хотелось туда попасть, – ответил я. – Я хочу поехать туда и остаться там примерно на месяц. Там у меня есть одно дело, в котором я хотел бы принять личное участие.

– Сколько вы можете пройти пешком?

Не было смысла лгать ему.

– Я почти каждое утро дохожу до Трафальгарской площади, – сказал я. – А там уже сажусь на такси.

– То есть от дома до своего офиса вы пешком не проходите?

– Нет, – ответил я. – Не прохожу.

– А на второй этаж в своем клубе вы можете подняться без остановки?

Я помотал головой:

– Я всегда захожу в лифт. Но в Квинсленде, в любом случае, нет лестничных пролетов. Там ведь все дома в один этаж.

Он улыбнулся.

– Снимите пальто и рубашку, я на вас взгляну.

Закончив осмотр, он сказал:

– Ну что ж. Вы собираетесь ехать один?

Я кивнул.

– Я остановлюсь там у своих друзей. Они встретят меня, как только я сойду с самолета.

– Вы на самом деле считаете, что вам нужно туда поехать?

Я встретил его взгляд.

– Я хочу туда поехать, очень хочу.

– Хорошо, – сказал он. – Вы о своем здоровье знаете не хуже меня. Тут ничего нового – впереди у вас только старение. Да во время войны у вас, считай, год за два шел. Так что, я думаю, лететь на самолете – это удачное решение. Уверен, что Красное море покажется вам сверху ужасно скучным.

Он стал говорить мне, что я должен буду делать и чего мне не стоит даже и пытаться – в общем, произнес все свои обычные предостережения, которые я уже слышал от него сто раз.

Я вернулся в контору и рассказал Лестеру о том, что намерен делать.

– В конце апреля я уйду в трехмесячный отпуск, – сказал я. – Полечу туда на самолете, и пока не знаю точно, насколько там задержусь. Если путешествие по воздуху покажется мне чересчур утомительным, обратно вернусь пароходом. – Я помолчал. – Во всяком случае, работайте с учетом того, что меня не будет долгое время. Наверное, можно даже считать, что я уже уехал.

– Вы на самом деле полагаете, что нужно лично там присутствовать? – спросил он.

– Да.

– Ладно, Ноэл. Я вам только пожелаю: не вкладывайте в эту поездку уж слишком много своих сил. Дело-то ведь весьма заурядное.

– Не могу с этим согласиться, – сказал я. – Я уже начинаю думать, что это дело – самое важное из всех, что были в моей жизни.

И вот в один из понедельников с утра я покинул Лондон. Я прилетел в Сидней авиарейсом в ночь на среду. Примерно по часу мы стояли в Каире, Карачи, Калькутте, Сингапуре и Дарвине. Должен сказать, что самолет был весьма комфортабельным, а стюардесса – очень добра и внимательна. Конечно, утомительно провести две ночи полулежа в кресле, и я обрадовался, когда все осталось позади. Чтобы отдохнуть, я два дня провел в Сиднее – и даже немного поколесил по городу в арендованном автомобиле. А потом сел в самолет до Кернса. Это был восхитительный полет, почти вдоль побережья Квинсленда, мимо Брисбена. А береговая линия между Таунсвиллом и Кернсом, там, где идет канал Хинчинбрук, – наверное, одна из самых красивых в мире.

Вечером мы сели в Кернсе, и я ужасно удивился, что в аэропорту меня встречает Джо Харман. Он объяснил мне, что «Дакота» теперь летает в Страну Залива дважды в неделю – в том числе и потому, что Уилстон так вырос, и он прибыл в пятницу, чтобы забрать меня в понедельник.

– Мне еще нужно зайти в пару-тройку мест кое-что посмотреть и заказать, – сказал он. – Мой адвокат Бен Хоуп сейчас тоже в Кернсе. Вы, наверное, захотите в выходные познакомиться с делами Мидхерста, так я поговорю с ним об этом.

Я не слышал тягучей квинслендской речи с тех пор, как он почти три года назад гостил у меня на Чансери-лейн. Он отвез меня в гостиницу – странное, бессистемное строение с огромным баром, ради которого, видимо, оно и затевалось. Мы добрались туда как раз к ужину, к вечернему чаю; почти сразу зашли внутрь и уселись. Он спросил, буду ли я чай, пиво или плонк.

– Плонк? – переспросил я.

– Красное вино, – пояснил он. – Я его не больно люблю, но ребята, кто знаток, говорят, что оно очень даже.

Нам дали винную карту, и я выбрал вино «Река Хантер», и должен сказать, нашел его весьма приятным.

– Джин извиняется, что не может приехать и встретить вас, – сказал он. – Если Джо еще можно на кого-то оставить, то Ноэла она кормит и от него пока не уйдешь. Она хотела приехать в Уилстон и в понедельник встретить «Дакоту».

– Как она? – спросил я.

– Она в порядке, – ответил он. – Материнство ей к лицу. Она сейчас красивее, чем когда бы то ни было.

После чая мы уселись на веранде возле моего номера и стали обсуждать дела Мидхерста. У Джо с собой были аккуратно напечатанные и легко читаемые копии всех счетов станции за последние три года. Я одобрил их вид, и Джо сказал:

– Я этих дел почти не касаюсь. Это Джин ими занималась, ну, пока не уехала в больницу. Она для меня почти все счета готовит. Я просто говорю ей, что хочу сделать на станции, а она говорит, сколько денег у меня в распоряжении. Она ведь за нас двоих училась.

Тем не менее он оказался достаточно практичным человеком, так что мог разобраться в путанице с арендой и капиталовложениями. Вечером мы часа два обсуждали его станцию и те предприятия, которые затеяла в городе Джин. Он был в курсе всех ее дел.

– В мастерской у нее работают двадцать две девушки, – сказал он. – Делают туфли, дипломаты и сумочки для дам. Мастерская работает не так успешно, как все остальное. – Он перелистнул счета, чтобы найти нужную страницу. – Теперь она стала приносить доход, а в прошлом году она оказалась в убытке – фунтов на двести – двести двадцать семь. А вот остальное все – я вас умоляю! – Он показал мне цифры по кафе-мороженому, салону красоты, бассейну, кинотеатру, прачечной и магазину готового платья. – Смотрите, дела идут отлично. Да, и в магазине фруктов и овощей – тоже.

Мы сложили цифры и увидели, что семь предприятий в прошлом году принесли чистый доход в две тысячи шестьсот семьдесят три фунта.

– Так что у нее было чем покрыть убытки от мастерской, – сказал он. – А прибыль вот откуда идет – девушки хотят выглядеть краше для рингеров, а рингеры тратятся на то, чтобы завлечь девушек.

Ситуация с мастерской меня слегка озаботила, и я спросил:

– А может ли она ее расширить? Может быть, если развить дело, накладные расходы снизятся?

Он засомневался.

– Она и так использует почти все крокодильи шкуры, которые приносят Джеф Покок и еще два охотника, – сказал он. – Валлаби – на тех тоже охотятся все реже. Вряд ли она сможет сильно увеличить производство. Да она и не захочет. У нее подозрение, что еще несколько лет – и мастерскую совсем можно будет закрыть; а городок так вырастет, что двадцать девиц и в другом месте где-нибудь запросто устроятся.

– Понятно, – сказал я задумчиво. – А сколько сейчас жителей в городе?

– В Уилстоне сейчас четыреста пятьдесят человек, – сказал он. – Это не считая бунгов и тех, кто живет на станциях. Пройдет три года – и население еще в три раза вырастет.

– Неужели это все из-за мастерской? – спросил я.

– Думаю, что так, – медленно сказал он. – Как ни крути, а все ведь с нее началось. Ну конечно, тут не одна мастерская сыграла. Джин ведь двух девушек да еще одну туземку наняла в кафе-мороженое. Потом – двух в салон красоты, трех в магазин готового платья, двух во фруктовый магазин да трех в кинотеатр. Она кучу народу трудоустроила.

Я все не мог понять.

– Как же двадцать работниц мастерской обеспечили работой всех этих девушек? – спросил я.

– Тут не так все просто, – сказал он. – Мы вот только недавно с ней считали. Джин никогда не нанимала больше чем тридцать пять работниц одновременно. А замуж повыходили и поувольнялись – с тех пор, как она все затеяла, – сорок две девушки. В основном все за рингеров вышли. Вот и смотрите: сорок две семьи образовалось, сорок две женщины хотят ходить в кино и в салон красоты, покупать фрукты и все такое – так что тридцати пяти работницам есть чем заняться. Это как снежный ком растет. – Он помолчал. – Теперь возьмем банк. У них дел тоже прибавилось, так они двух девушек клерками взяли – а ведь такого раньше не бывало. АМП[17] свою контору открыла – у них тоже девушка сидит. Билл Уэйкелинг тоже в свою контору девушку посадил. Факт в том, что сейчас в Уилстоне живет порядка ста девушек и замужних женщин младше двадцати пяти лет. – Он повернулся ко мне. – А когда приехала Джин, их было две.

– А еще ведь младенцы! – добавил он. – Сколько у нас младенцев народилось – это же уму непостижимо. К нам в больницу даже акушерку прислали – вот, кстати, вам еще одна девушка. Она в том месяце с Биллом Данканом обручилась, он наш полицейский; так что еще одного младенчика ждите!

Я улыбнулся:

– А мужчин-то у вас в округе хватает?

– Да я вас умоляю, – сказал он. – Нанять кого-нибудь поработать в Уилстоне – вообще не проблема. Ко мне самому приходили рингеры со всего Квинсленда и с Северной территории тоже – и все хотят работать около Уилстона. Один парень так даже из Марбл-Бара явился, это в Западной Австралии, отсюда тыщи две миль будет. Сейчас с трудоустройством совсем не то что три года назад.

В тот вечер я рано ушел к себе, мне многое нужно было обдумать. На следующее утро я имел встречу с адвокатом, мистером Хоупом, в его конторе; мы составили письмо в земельный комитет Квинсленда, предлагая встретиться с ними и обсудить аренду Мидхерста. Днем мы объездили Кернс, любуясь разными видами; он показался мне милым, небольшим, красиво расположенным городом. В воскресенье мы отправились к плато Атертон; на его покатых склонах выращивалось что-то в английском стиле.

В понедельник с утра мы улетели на «Дакоте» в Уилстон. По пути мы два раза приземлялись в городках под названием Джорджтаун и Кройдон; на каждом аэродроме мы проводили минут по двадцать, ожидая, пока самолет заправится, а пассажиры и грузы будут размещены на борту. Когда мы, приземляясь, облетали Джорджтаун, я смог разглядеть его сверху. У меня сердце сжалось, когда с высоты я увидел прямоугольную сеть широких улиц; когда-то там кипела жизнь, вплотную друг к дружке строились дома, а нынче дорожные колеи и те сровнялись от дождей и разросшейся травы. На перекрестках бывших улиц осталось несколько домов; они в основном жались к гостинице, единственному двухэтажному строению на всю округу. Оба этих города стояли заброшенными после золотой лихорадки.

Люди, приехавшие в грузовиках, чтобы встретить самолет, были смуглокожие, крепкие, смешливые – загорелые дочерна, уверенные мужчины и их жены, открытые, невозмутимые.

Мы поднялись в воздух, и я смотрел в иллюминатор на Кройдон, пока он совсем не скрылся из виду.

– Я прямо рад, что вы здесь все увидали, – сказал Джо, сидевший рядом со мной. – Уилстон был точно такой же, только еще похуже. Сейчас он, конечно, тоже не вот шикарный, но уж, ей-ей, получше Кройдона.

Мы зашли на посадку и облетали Уилстон. Он расположился у весьма большой реки и по своей планировке подозрительно походил на другие два города. Я увидел те же широкие улицы, разделявшие город на прямоугольники, – однако кварталы были застроены домами. Крыши, все из гофрированного железа, сияли на солнце; когда самолет развернулся к ним иллюминаторами, я даже зажмурился, так сильно слепило глаза. Похоже, что все эти дома были новыми, а многие из них еще только возводили. Посреди главной улицы, около двухэтажного строения, в котором я угадал гостиницу, росли кусты; их посадили в линию в английском стиле, разделив широкую дорогу, по которой раньше гоняли скот, на две проезжие части; тротуары по обочинам заасфальтировали. Напротив гостиницы расположился плавательный бассейн с тумбами для ныряния, кабинками и газоном – он был точно такой, как Джин описывала мне в своих письмах. Тут общий план города пропал из виду – мы приземлились на совершенно новую взлетную полосу.

Она встречала меня, приехав на «форде»; этот грузовик она купила, чтобы мотаться в город и обратно по своим делам. Джин выглядела гораздо взрослее, чем я ее помнил; она превратилась в очаровательную женщину.

– Ох, Ноэл, – сказала она – как же я рада вас видеть! Ну как, сильно устали?

– Совсем не устал, – ответил я. – Может, чувствую себя года на три-четыре старше, вот и все; вы прекрасно выглядите.

– Да, я ничего, – улыбнулась она. – Даже самой неловко. Ноэл, как хорошо, что вы собрались к нам приехать. Я хотела вас порасспрашивать, а сейчас кажется, что вопросов так много. Нам долго ехать; садитесь в грузовик, а Джо закинет ваши вещи.

Они сразу же повезли меня в Мидхерст. Мы проезжали по главной улице Уилстона, и я захотел выйти и посмотреть все предприятия Джин, но они мне не разрешили.

– У нас еще будет на это время завтра или в другие дни, – сказала она. – А сейчас давайте лучше поедем в Мидхерст, вы там хоть отдохнете как следует.

Читая ее многочисленные письма, я хорошо представлял себе здешний ландшафт, и он оказался точь-в-точь такой, как я и ожидал. Дорог здесь не было, ездили все по наитию; она ехала по примерному следу от грузовиков, объезжая большие ямы. Когда мы подъехали к первому ручью, я с интересом увидел, что дно в месте переправы покрыто бетоном. Место переправы по обеим сторонам ручья было отмечено стоящими возле берега внушительными деревянными столбами.

– До мостов у нас еще руки не дошли, – сказала она. – А вот такие штуки нам в дождь очень сильно помогают; по крайней мере, знаешь, что валун под колеса не попадет.

Большая усадьба оказалась такой, как я себе и представлял, но вот сад, сиявший разноцветьем под ее окнами, и множество деревянных загонов для скота стали для меня неожиданностью.

– Это мы в последние два года устроили, – сказал Джо. – У нас сейчас три быка зебу, а значит, нужно гораздо больше скотных дворов, чем раньше.

Эти быки зебу были помесью индийских диких быков и английских герефордов. Джо сказал, что еще и держит небольшое стадо молочных коров, а им тоже нужны свои загоны.

– Сколько у вас сейчас рабочих рук? – спросил я.

– Одиннадцать белых скотников и десять бунгов, – ответил он. – В нашу округу белого скотника нанять чуть ли не проще, чем черного.

В этот день они велели мне никуда не ходить, усадили меня в шезлонг на веранде и принесли мне прохладительное; я сидел и наблюдал за работой, которая происходила внизу во дворе. Белые и черные скотники, быки, собаки, лошади, детеныш валлаби; он прыгал вокруг щенят, а те досаждали ему, играя с его хвостом, – мне не верилось, что я вижу это своими глазами. Я мог сидеть и смотреть на них бесконечно – на них и еще на Джин, которая с такой грацией двигалась внизу, присматривая за детьми и отдавая распоряжение черной прислуге. Я сидел на этой веранде три дня.

И вот однажды утром мы поехали в город и Джин показала мне все свои предприятия. Первым делом мы отправились в мастерскую; перед тем как войти туда, она обернула мою шею шарфом, потому что там внутри, сказала она, холодно. В мастерской оказалось не то чтобы холодно, но после жаркой улицы весьма свежо – кондиционер не выключался круглый год.

– Уж очень девушкам с ним нравится, – сказала она. – Девчонок сюда на работу просится больше, чем я могу взять, – и все из-за прохлады.

Девушки, работавшие с изделиями из кожи, все в зеленых халатах, показались мне умненькими и симпатичными. В конце мастерской висело длинное зеркало, по стенам были развешаны вырезанные из иллюстрированных журналов картинки с прическами и нарядами.

– Мы их часто меняем, – сказала она. – Я хочу, чтобы наши девушки выглядели как можно лучше.

Мастерская стояла особняком, зато все остальные предприятия Джин располагались друг за другом, так что получалось похоже на небольшую улочку с магазинами. Чтобы уберечь от солнца и дождя желающих поглазеть на витрины, над широким асфальтированным тротуаром был сделан деревянный навес. Здесь работал салон красоты; им заправляла ухоженная статная брюнетка, эстонка средних лет, в подчинении у которой находились две австралийские девушки. Внутри салона оказались четыре отдельные кабинки, а также прилавок и застекленный шкаф, набитый разными дамскими штучками; все вокруг было очень чисто и красиво. За салоном красоты ряд магазинчиков продолжила прачечная; в ней стояли четыре стиральные машины; три молодые замужние женщины сидели, болтая друг с дружкой и поджидая, пока их белье будет выстирано. Следующей шла зеленная лавка – там продавались не только овощи и фрукты, но также семена и садовый инвентарь, а за ней – магазин одежды. Он занимал весьма значительное помещение, внутри которого стояли прилавки и манекены, одетые в летние платья; я заинтересовался, что продается в маленьком отгороженном отделе, его обслуживала дама средних лет; оказывается, здесь пожилые женщины могли приобрести знакомые им товары – черные юбки, фланелевые подъюбники и кухонные фартуки из грубой ткани.

Потом мы перешли дорогу, и Джин показала мне кинотеатр и плавательный бассейн. День стоял весьма жаркий, и я почувствовал, что на сегодня мне уже достаточно; тогда она отвела меня в кафе-мороженое, и мы взяли там прохладительное. У Джин были какие-то дела, и она оставила меня на полчасика; я сидел и смотрел, как люди заходят в кафе или следуют мимо. Женщины – их было гораздо больше, чем мужчин, – все выглядели очень мило, и не меньше половины из них ожидали прибавления в семействе.

Джин скоро вернулась и подсела за мой столик.

– Ну, что у нас на очереди? – спросил я. – Вообще, будет ли всему этому конец?

Она рассмеялась и тронула меня за руку.

– Нет, конца не будет, – сказала она. – Должна же я все время у вас на что-нибудь выпрашивать деньги. Хотя, думаю, я уже могу пустить на новое дело свою прибыль.

– Что же вы еще собираетесь открыть?

– Продуктовый магазин самообслуживания, – ответила она. – Спрос смещается, Ноэл. Когда мы только начинали, здесь нуждались только в развлечениях, потому что все были молоды и неженаты. Основательные вещи, вещи для зрелых людей, не требовались. Все, чего хотели люди, – это мороженое, плавательный бассейн, салон красоты и кинотеатр. Они и сейчас по-прежнему нужны, но люди уже хотят большего. Теперь городу требуются товары для молодой семьи, нужен настоящий хороший продуктовый магазин, где самая разная еда будет продаваться так дешево, как мы сможем себе позволить. А когда откроем его, займемся хозяйственным магазином. Вы знаете, что в Уилстоне даже детского горшка не купишь?

Я показал на магазинчик напротив:

– А разве мистер Данкан такое не продает?

– У него для этого воображения слишком мало. Он только большими горшками торгует, ребенок туда с головой провалится.

– Откуда вы берете все свои товары? – спросил я чуть погодя. – Не самолетом же их присылают.

Она помотала головой.

– Их из Кернса доставляют, либо поездом, который на Форсайт идет, либо грузовиком. Нормальной дороги здесь нет, конечно. Поэтому все получается ужасно дорого, ведь грузовик два года отъездит – и его уже можно выбрасывать. Билл Уэйкелинг говорит, в дорожной комиссии думают сделать дорогу отсюда до Марибы и до Кернса – хорошую гудронную дорогу. Он, конечно, сам бы хотел ее строить. Говорит, года за два должны сделать – уж очень быстро город растет. Если на самом деле так случится, это просто чудо какое-то будет. Это же можно будет за день до Кернса доехать!

На этой же неделе я получил письменный ответ из земельного комитета; они предлагали встретиться в следующие вторник или среду, это подходило под наше расписание самолетов. Взяв с собой адвоката из Кернса, мы с Джо Харманом прилетели в Брисбен и приняли участие в заседании земельного комитета; оно длилось почти весь день, но пункты соглашения были разработаны. После этого Харман вернулся к себе на станцию, а я и мистер Хоуп остались в Брисбене; мы занялись тем, что ходили по земельному комитету, носили из одного кабинета в другой проект соглашения, а он только обрастал поправками, сделанными красными, зелеными, синими и фиолетовыми чернилами. Также я представил адвокатам миссис Спирс вариант договора купли-продажи Мидхерста; на все эти дела в Брисбене у меня ушло примерно четыре дня. Наконец, обменявшись телеграммами с Лестером, я удовлетворился и тем, и другим проектом и повез их обратно в Кернс. Джо Харман подписал проекты, мы отправили их по почте, и на этом мои дела в Квинсленде были закончены.

Мы с Джо Харманом вернулись в Уилстон, и я еще неделю провел вместе с ними – не потому что для этого имелась какая-то причина, а просто из-за своей стариковской сентиментальности. Я сидел на веранде в Мидхерсте с Джин; мы изучали рисованный план ее продуктового магазина самообслуживания. Спорили, сможет ли там продаваться бытовая техника. Ездили в Уилстон и смотрели место, которое она приглядела для магазина; я встретился с мистером Картером, мэром города, и обсудил с ним договоры аренды земли, которые заключила Джин. Она показала мне плавательный бассейн, и мы говорили о плитке из грубого бетона – сколько она стоит и улучшит ли вид бассейна, и еще я часами сидел в кафе-мороженом, наблюдая, как те самые привлекательные молодые женщины ходят из лавочки в лавочку, катя перед собой коляски.

Как-то я спросил ее, не собирается ли она приехать в Англию в отпуск. Она замотала головой, а потом сказала мягко:

– Не получится, Ноэл. Мы с Джо хотим в будущем году взять отпуск, но мы решили поехать в Америку. Доберемся до Сан-Франциско, там возьмем старую машину и проедем по западному побережью Аризону и Техас. Если нам это удастся, то, я уверена, мы из такой поездки массу пользу извлечем. У них ведь проблемы те же самые, что и у нас, а вот решать они их начали гораздо раньше нашего.

Я был очень тронут, когда в один из вечеров Джин предложила мне остаться насовсем и считать их дом своим.

– Вам нет нужды возвращаться в Англию, Ноэл, – сказала она. – Вы уже, считайте, почти как вышли в отставку. Зачем вам Чансери-лейн, зачем Лондон, оставайтесь здесь, с нами. Мы будем только рады, ну, вы и сами это знаете.

Это, конечно, было невозможно; молодым свое место, а старикам свое.

– Вы очень добры, – сказал я, – и я бы с удовольствием с вами остался. Но вы же помните – у меня сыновья, внучата. В следующем году вернется домой Гарри; мы все надеемся, что он получит назначение в береговую службу. Я думаю, его должны перевести в Адмиралтейство.

– Вы извините меня, ради бога, – сказала Джин. – Мы с Джо говорили об этом, вот и подумали, что вам лучше поселиться здесь. Правда, оставайтесь с нами!

– Вы ужасно добры ко мне, Джин, – ответил я, – но я должен ехать обратно.

К самолету они, конечно, приехали вместе со мной. Долгие проводы – лишние слезы; лучше уж побыстрее выкинуть все из головы. Я даже не запомнил, что она сказала мне на прощанье, да это и неважно. Помню только, что был очень благодарен авиакомпании «Дакота» за то, что на эту линию она не нанимает стюардесс, и никто не видел моего лица, когда в небе над Уилстоном самолет развернулся и я в последний раз увидел новые дома и сверкающие крыши этого города Страны Залива.

* * *

Сейчас зима; почти три месяца прошло, прежде чем я смог ходить к себе в контору или в клуб. Моя невестка Ева, жена Мартина, присматривала за мной; это она настояла, чтобы ко мне в квартиру на ночь приходила сиделка. Они хотят, чтобы я переехал в дом престарелых, но я пока отказываюсь.

Зиму я провел, записывая эту историю; старикам нравится жить прошлым, вот и у меня появилась такая слабость. И теперь, когда я все написал, мне кажется, что я вижу происходившие события гораздо яснее, чем раньше. Новый город появился, и все благодаря Джин – это ведь не какая-нибудь мелочь; иногда я смотрю из окна на лондонский туман и только диву даюсь, как это все у нее получилось! – если вообще хоть кто-то может понять весь масштаб того, что она сделала.

На следующий день я написал ей письмо и высказал в нем одну неожиданную мысль, которая пришла мне в голову. Ее деньги берут свое начало в Западной Австралии, на золотых приисках Холлс-Крика – именно там в последние годы прошлого столетия обрел их Джеймс Макфадден. Холлс-Крик, скорее всего, сейчас заброшен, как те же Беркетаун или Кройдон. Золото, добытое в Стране Залива, тратится на то, чтобы она процветала, – в этом, мне показалось, есть что-то правильное. Я думаю об этом, и сдается мне: я верно распорядился деньгами Джин, и Джеймс Макфадден меня бы одобрил, хотя действия мои противоречили строгим пунктам завещания, которое оставил его сын. Тем более это ведь Джеймс добыл все эти деньги и привез их в Англию из местечка наподобие Уилстона. Мне кажется, он бы обрадовался, узнав, что его внучатая племянница вернула все обратно.

Слишком уж скучную жизнь, как мне кажется, я прожил, вот меня и тянет все время вспоминать храбрых людей и необычные случаи – все то, к чему я прикоснулся за последние несколько лет. Эту зиму я день за днем проводил в своем кресле; засыпал то и дело, а проснувшись, не сразу понимал, то ли я в Лондоне, то ли в Стране Залива; и я вспоминал ослепительное солнце, телятников-ловкачей и черных скотников, Кернс и Грин-Айленд. И девушку, которую я встретил с опозданием на сорок лет, и ее жизнь в маленьком городке, который я больше никогда не увижу и который перевернул всю мою душу.