Я прекрасно понимаю, почему моим клиентам так не хочется находиться в своем теле, сталкиваться со своей болью. Я сама провела много лет в непрестанной борьбе с телом.

Я выросла в семье представителей высшего среднего класса, еврейской в первом поколении. В нашей семье было много эпигенетических проблем, что привело к различным неврозам. Мои родители не умели общаться и не знали, как воспитывать детей. Дом моего детства часто был наполнен криками.

В шесть лет я позвонила в лагерь для беспризорных детей и записалась на восьминедельные занятия. Меня переполняла решимость вырваться из этого хаоса. Я отчетливо помню, как в девять лет лежала в постели и слушала, как ссорятся родители. Было страшно, и я со слезами на глазах думала о том, как все это ужасно. Я не чувствовала себя в безопасности. Скандалы и неразбериха в доме усугублялись тем, что в раннем возрасте (от полутора до трех лет) я перенесла серию операций на глазах. Из-за этого я тоже испытывала много страха. В то время я бы не смогла этого объяснить, но моя нервная система была на пределе на протяжении всего детства.

Хочу подчеркнуть, что, хотя непредсказуемость и хаос детских лет оказали влияние на мою жизнь, в семье никогда не было недостатка в любви. Взрослые постоянно говорили, как сильно меня любят, и я чувствовала себя любимой. Однако, несмотря на все их благие намерения, я не ощущала себя в безопасности.

Я справлялась с этим, поддерживая себя в постоянном движении. Я была активной девочкой и большую часть свободного времени бегала. В детстве наши маленькие тела обладают удивительной интуицией. Разумеется, в то время я не осознавала, что делаю, но теперь ясно вижу, что пыталась уравновесить свою неустойчивую нервную систему. Мне было трудно сосредоточиться, тяжело усваивать информацию, поэтому успешной ученицей я так и не стала. Рядом тогда не было никого, кто мог бы оказать мне помощь и поддержку. Позднее, в подростковом возрасте, я испытывала стыд за свое тело, потому что поздно расцвела.

Что действительно мне помогло, так это развитый инстинкт самосохранения. Мне удалось выжить как благодаря движению и беготне, так и благодаря тому, что я умела раздобыть нужные конспекты у одноклассников, которые не испытывали проблем с усидчивостью.

Помимо этого, было много неадаптивных моделей поведения. На первом курсе колледжа у меня развилась анорексия. Я перегружала себя физическими упражнениями и практиковала странные пищевые привычки, которые, казалось, должны были помочь мне ограничить потребление пищи. Я не могла найти покой и комфорт внутри себя. Чем больше я пыталась наладить связь с телом и создать ощущение комфорта, тем глубже я уходила в пучину своей травмы. Теперь я понимаю, что считала, будто единственный способ примириться с телом и обрести покой – это сделать его «идеальным», так или иначе. Думала, что это избавит меня от чувства стыда и хаоса. Но чем больше я старалась, тем хуже относилась к себе и своему телу. Я понимала, что со мной что-то не так, но не знала, как это исправить, а уж тем более, как докопаться до сути своих проблем.

Мне казалось, что тело – тюрьма и я заперта в ней. Все в моей жизни вращалось вокруг того, как я относилась к внешности в тот или иной момент времени. Если я занималась спортом (под этим я подразумеваю восьмимильную пробежку или сорокамильную поездку на велосипеде), питалась определенным образом и все остальное было «в порядке», тогда я могла более или менее спокойно существовать в мире. Однако если какие-то из этих составляющих отсутствовали (а позвольте заметить, для того, чтобы они соблюдались, требовалась масса физических, умственных и эмоциональных затрат), то и все остальное тоже выходило из равновесия. Я теряла чувство собственной значимости и ощущение безопасности, у меня портились отношения.

Моя жизнь была пропитана ригидностью[2], и со стороны могло казаться, что я держу все под контролем. Но то, что видели люди, было серьезным нарушением регуляции.

Я много лет пыталась изменить модели своего поведения, лезла из кожи вон, и каждый раз все оканчивалось полным провалом. Наконец, я почувствовала облегчение, воспользовавшись методом SE. Однако сначала мне пришлось смириться с ощущением дискомфорта, от которого я так долго пыталась убежать.

Прежде чем открыть для себя SE, я познакомилась с осознанностью. Для меня это стало важным шагом на пути к пониманию тела. Спустя много лет после начала практики разговорной терапии я спросила своего психотерапевта, почему мне по-прежнему тревожно и некомфортно. Он рассказал мне об исследованиях Джона Кабат-Зинна, профессора Гарвардского университета; он занимается медитацией, в основе которой лежит осознанность. Кабат-Зинн – автор первого исследования по снижению стресса и тревоги с помощью осознанности, известного как MBSR[3]. Его работы показали, что методы, основанные на осознанности, эффективнее, чем традиционные психологические, и позволяют улучшить как психическое, так и физическое здоровье. Эти исследования послужили основой для создания Института при больнице общего профиля штата Массачусетс, которым сейчас руководит Кабат-Зинн.

К тому времени, чтобы справиться со своей тревогой, я была готова на все. Я незамедлительно купила подушку для медитации и один из компакт-дисков с записями практик Джона Кабат-Зинна. Я начала с пятиминутных сеансов и постепенно довела их продолжительность до десяти минут. Через какое-то время я могла медитировать по двадцать минут два раза в день. И с каждым днем замечала, как снижается уровень тревожности.

Я была заинтригована и решила пройти недельный семинар по медитации в MBSR. Мне все нравилось, за исключением медитации на сканирование тела, которой я избегала на компакт-дисках как чумы. Однако на самом ретрите я была вынуждена в ней участвовать. Медитация на сканирование тела длилась целый час, и мне пришлось нелегко. Она быстро помогла осознать, насколько я оторвана от своего тела. Ведущий медитации попросил нас почувствовать свои ноги, и я поняла, что не чувствую свою ступню. Я знала, что она на месте и я могу ею пошевелить, но я ее не чувствовала. Я была полностью отключена от своего тела. Как только сканирование тела завершилось, группа отправилась на обед, а моей первой реакцией было совершить тяжелую четырехмильную пробежку. Это был единственный известный мне способ успокоить свою нервную систему. Именно тогда на меня снизошло озарение, изменившее мою жизнь: я чувствовала свое тело только тогда, когда мне было больно. Это вызвало у меня любопытство. Я задалась вопросом: «Есть ли какой-то способ осознанно находиться в своем теле и испытывать при этом радость?» Мне было уже за сорок, а эта мысль оказалась для меня совершенно новой.

Скоро пришел ответ на мой вопрос. Я получала степень магистра в области психического здоровья, стажировка проходила в центре по борьбе с расстройствами пищевого поведения. Это была первая рабочая среда, где я чувствовала себя в полной безопасности. Проблем не возникало, все было просто новым опытом. Однажды я поделилась своими ощущениями с основательницей клиники Мией, которая также была моим руководителем. Она рассказала, что многие специалисты прошли обучение SE, и посоветовала пройти начальный курс. Совершенно не зная, на что подписываюсь, я согласилась на три года интенсивных занятий. Я была уверена, что хочу большего: больше безопасности, больше радости и больше присутствия в жизни. Именно во время этого тренинга для меня словно открылась дверь в новый мир, когда я начала догадываться, как травма внедряется в тело, воздействуя на нервную систему.

Писатель Экхарт Толле утверждает, что существует два типа эмоциональной боли, которую мы держим в теле: боль, которую мы несем из прошлого, и та, которую создаем в настоящем. Он считает, что эта боль является первоисточником всех драм, страданий и несчастий человечества. Я полагаю, Толле имеет в виду, что на наш нынешний опыт огромное влияние оказывает совокупный опыт, накопленный до этого времени. Непроработанные травмы могут накапливаться в теле и влиять на восприятие действительности. Я уверена, что у каждого из нас были ситуации, когда мы говорили человеку что-то, что казалось нам безобидным, а он сильно раздражался и буквально выходил из себя. Это проявление накопленной боли, из-за чего человек чувствует себя в опасности – не из-за вас, а из-за своих воспоминаний. А вы, не зная того, спровоцировали эту реакцию. Разумеется, все это происходит на подсознательном уровне.

Хотя это процесс подсознательный, тело часто намекает нам на глубокую эмоциональную боль, как это случилось со мной на пробежке во время ретрита осознанности. Когда я только начала понимать, что не умею чувствовать свое тело, если оно не болит, мой разум начал возвращаться к событиям прошлого. Я поняла, что в детстве боль была для меня механизмом выживания. Только когда я болела, мне уделяли внимание, возникало ощущение безопасности. Было и еще кое-что: моя мама всегда всего боялась. В глубине души я понимала, что если унаследую этот страх, то не смогу ничего изменить. Чтобы не испытывать его, я словно отключилась от своего тела. Так я вошла в цикл, который длился десятки лет и в котором периоды, когда я почти не позволяла себе чувствовать свое тело, чередовались с эпизодами, когда боль становилась единственным источником ощущений – но лишь строго определенных.

Как только я перешла к методу SE, очень быстро произошли две вещи. Во-первых, когда я все же начинала заниматься спортом, тело быстро становилось перевозбужденным. Я установила с телом связь и слышала его, когда оно мне говорило: «Это нехорошо». Во-вторых, я научилась слышать свое тело, когда оно чувствовало себя хорошо. Оно реагировало на мягкие движения, чувствуя себя спокойнее.