– Очень тебя прошу, Ставрос, не надо никуда звонить, – повторила Хлоя, потихоньку придвигая пепельницу поближе и обхватывая ее пальцами.

Ставрос сглотнул. Лицо у него было белым как стена, а широко раскрытые глаза напоминали два черных колодца. В руке он сжимал телефон, но взгляд его то и дело устремлялся к входной двери, словно Ставрос прикидывал, удастся ли ему сбежать. Он боится меня, поняла Хлоя. Эта мысль почему-то причиняла ей боль.

– Когда ты мне все расскажешь, Хлоя? – проговорил он наконец. – Что произошло в галерее?

– Если я расскажу, ты вызовешь полицию.

Он бросил взгляд на зажатый в руке телефон, потом медленно положил его на тумбу рядом с телевизором и продемонстрировал пустые ладони.

– Видишь? Никуда я звонить не буду, но… ты должна рассказать мне все. Тебе же самой будет легче.

Хлоя ненадолго задумалась. Ставрос сидел на диване и смотрел на нее. Бежать он вроде не собирался – равно как и бросаться на нее, сбивать с ног, связывать и так далее… Похоже, он по-прежнему ей доверял, так почему она не может довериться ему?

Хлоя почувствовала, как от стыда и унижения ей сделалось жарко.

Ты и сама не знаешь, что сделала, Хлоя! Не знаешь и не помнишь, а значит, не можешь доверять даже самой себе!

Она осторожно поставила зажатую в руке пепельницу обратно на столик и тяжело вздохнула.

– Я не могу ничего тебе рассказать, потому что сама ничего не помню. У меня в голове все перепуталось, и… Я даже думать как следует не могу!

Мне надо выпить, внезапно поняла Хлоя. И желательно чего-нибудь покрепче. Спиртное поможет, усмирит бешеный галоп мыслей, избавит от мельтешения обрывочных образов и приведет в порядок бессмысленную мешанину звуков и слов. Оно успокоит слишком частое дыхание, которое предвещало скорую паническую атаку вроде той, что случилась с ней, когда она оказалась в лифте с доктором Спенглером.

– Но… мне почему-то кажется, что я не сделала ничего плохого, – добавила Хлоя.

Ставрос долго рассматривал ее. Было видно, что он напряженно думает. Наконец он медленно проговорил:

– Даже если и сделала… Я думаю, Хлоя, ты хороший, добрый человек, у которого была непростая жизнь. Одно то, что ты так долго ухаживала за тяжелобольной матерью, говорит о многом.

Слезы потоком хлынули из ее глаз. Доброта тоже ранит, действительно ранит – и порой ранит очень и очень глубоко.

Не вставая с дивана, Ставрос чуть-чуть наклонился вперед и как-то очень по-отечески сложил ладони перед собой.

– Но в галерее все же что-то случилось, – добавил он. – Ты сказала, что принесла показать свое портфолио хозяйке галереи и что следующее, что ты помнишь, – это то, как в два часа ночи оказалась в темном переулке одна, с разбитой губой и раненой рукой. Только что по телевизору передавали, что полиция разыскивает тебя, чтобы допросить в связи с двойным убийством. Знаешь, мне кажется, ты сделаешь себе только хуже, если будешь скрываться. Мы должны вернуться.

Хлоя смотрела на него, а в голове ее звучал пронзительный голос Рейвен:

«Поняла теперь? Поняла, мелкая ты кретинка? Разве я не говорила, что ты пожалеешь о своем звонке? Если бы ты помалкивала насчет Эдама и гидроцикла, ничего бы этого не было, а теперь… Один-единственный камень вызвал горный обвал. Да, ты стремилась к справедливости – и погляди, что тебе это дало! Ты – шпионка, лазутчица, вуайеристка… Разве я не предупреждала, что полиция в конце концов обвинит во всем тебя? Тебя – сталкершу, женщину, которая обожает подглядывать в чужие окна, больную на всю башку идиотку?»

– Я не могу вернуться, – сказала Хлоя без всякого выражения. – Не заставляй меня, Ставрос.

– Ладно, хорошо. Я понял. Тогда давай просто поговорим о том, что случилось. Быть может, твоя память вернется, если я стану задавать тебе вопросы… Нет-нет, если не хочешь – можешь не отвечать. Я просто попытаюсь помочь тебе вспомнить. Ну, что скажешь?..

Острый приступ клаустрофобии придавил Хлою, словно бетонная плита. Стены смыкались вокруг нее, грозя раздавить. Ей вдруг перестало хватать воздуха, и она в отчаянии бросила взгляд на дверь.

– Давай лучше выйдем наружу. Просто посидим в парке возле мотеля, – предложила она.

Глаза Ставроса чуть заметно блеснули, и она поняла, что он забеспокоился. Наверное, боялся, как бы она не сбежала.

– Я не убегу, Ставрос, – сказала Хлоя. – Куда?.. К тому же я не умею водить машину. Что мне сейчас нужно, так это… В общем, мне необходимо выпить чего-нибудь покрепче, чтобы расслабиться, иначе я просто не смогу ни о чем думать. Давай купим водки и выпьем в парке. Она поможет мне думать и… вспоминать.

* * *

Минут через двадцать Ставрос принес большую бутылку водки, купленную навынос здесь же, в мотеле, и они отправились в парк. Пройдя по едва заметной узкой тропе, петлявшей между высокими соснами, они вышли на гранитный утес над излучиной реки. Далеко внизу бурлила и пенилась стремительно текущая вода. Опустившись на голый, едва нагретый солнцем камень, Хлоя сделала большой глоток водки из пластикового стакана – его она прихватила из номера в мотеле. Ставрос пил из уродливой коричневой кружки, которую отыскал в багажнике своего «Понтиака».

Наверное, это не самое безопасное место, чтобы напиваться, подумала Хлоя, глядя на беснующуюся внизу реку. Один неверный шаг, и каждый из них может полететь вниз, разбиться о камни или утонуть. И все же ей казалось, что этот утес над рекой, свободно и быстро несущейся меж каменистыми берегами к морю, прекрасно подходит для серьезного доверительного разговора.

Водка быстро согрела ее. Вместе с тем Хлоя немного захмелела, и ей вдруг пришло в голову, что сама она – совсем как та застрявшая меж камней девушка, вечно ищущая свой путь к океану, которую она так любила изображать.

«Зензухт, – говорила ей Глория, – означает неопределенную, но глубокую и сильную тоску по какому-то месту, человеку, переживанию или состоянию – по тому, чего нельзя достичь или вернуть. Нередко его считают одной из базовых составляющих человеческого опыта… Глубокое, необъяснимое одиночество живет в каждом вне зависимости от внешних обстоятельств. И не имеет значения, есть ли у этого человека любимый или любимая, супруга или супруг, есть ли у него друзья или он просто живет в большом городе. Время от времени он все равно ощущает это одиночество, которое является темной стороной человеческой натуры. Именно такое одиночество я вижу в твоих работах».

Сейчас Хлоя снова вспомнила эти слова и поспешно поднесла к губам бокал с остатками водки.

– Я знаю, тебе тяжело пришлось… с мамой, – произнес Ставрос. – Она была очень больна и, наверное, не всегда реагировала адекватно. Тебе приходилось за ней ухаживать, но ты не жаловалась… Нет, не жаловалась!

– Просто некому было. – Хлоя слабо улыбнулась. – К тому же к ней приходили сиделки.

– И все-таки основная тяжесть лежала на тебе. А когда твоей мамы не стало, это не принесло тебе облегчения… – Он сделал небольшой глоток из своей кружки. – Я знаю, что вы с мамой всю жизнь прожили вместе и…

Их взгляды встретились, и Хлоя едва не отвела глаза. Но все-таки не отвела.

– …У меня такое чувство, – задумчиво продолжал Ставрос, – что у тебя была непростая жизнь. Быть может, в прошлом с тобой случилось что-то ужасное – что-то такое, что оставило на тебе свой отпечаток и научило относиться с опаской ко всему миру.

Она почувствовала, как у нее горят щеки, и протянула ему свой пустой стакан. Ставрос взял бутылку, налил ей еще порцию.

– Но все это совсем не так страшно, как кажется. Эмоциональные травмы делают людей… ну, как бы шишковатыми.

– Шишковатыми?

Он улыбнулся.

– Это как ствол дерева. Если его повредить, ранка заполняется смолой, потом поверх нее нарастает кора, и образуется шишка или узелок.

Хлоя тоже улыбнулась его сравнению.

– Из тебя мог бы получиться неплохой психоаналитик, – сказала она и добавила после небольшой паузы: – Откуда ты знаешь про… шишковатых людей? Может, и с тобой когда-то случилось что-то плохое? Мне, во всяком случае, кажется, что ты знаешь, о чем говоришь.

Ставрос довольно долго молчал. Хлоя не слышала даже его дыхания – только неумолчный шум стремительно текущей воды под обрывом да шелест ветра в кронах сосен позади.

– Ставрос?..

– Да. – Он кивнул. – Наверное, да, знаю.

Хлоя почувствовала, как в ней проснулось любопытство.

От любопытства кошка сдохла, Хлоя. Тебе это известно? Посмотри, куда завело тебя твое любопытство. Если бы ты не совала нос в дела соседей, всего этого могло бы не быть!

На этот раз Хлоя прислушалась к предостережениям матери. Во всяком случае, она решила, что не будет слишком давить на Ставроса. Однако через минуту-другую тот заговорил сам:

– Моя мать погибла в автомобильной аварии, когда мне было восемь. За рулем сидел мой отец. До конца жизни он винил себя в ее смерти. Начал пить – все больше и больше и все глубже уходил в себя. – Ставрос поглядел на ее стакан, который снова был пуст. – Он хотел убежать, спастись от мыслей, от чувств, с которыми не мог справиться. – Ставрос сделал небольшой глоток из своей коричневой кружки и снова замолчал. – Наверное, можно сказать, что отец совсем не обращал на меня внимания, – добавил он после паузы. – Он перестал обо мне заботиться, перестал возить в школу. Целыми днями сидел в своем кресле и пил. В конце концов соседи обратились в социальную службу, и меня забрали в приют. Через восемь месяцев после этого отец умер – свалился пьяный с подвальной лестницы и ударился головой.

– О, Ставрос! Мне так жаль!

В ответ Ставрос только пожал плечами.

– Что же было с тобой дальше?

– Мой дядя Георгий – он младший брат отца – иммигрировал в Канаду из маленького городка на южном берегу Крита, где он жил. Родные моей матери, кстати, тоже оттуда. Здесь у него была парикмахерская на Мейн-стрит. Он и взял меня к себе. Дядя заботился обо мне, пока я не вырос и не купил собственное жилье… – Ставрос потеребил клочок волос под нижней губой и кривовато улыбнулся. – В общем, мне, можно сказать, повезло. Дядя Георгий оказался очень хорошим человеком. Благодаря ему я и стал таким, каким стал… И по-моему, я не так уж плох.

Хлоя окинула его взглядом.

– Правда, Хлоя?

И внезапно она осознала – все, что ей не нравилось в Ставросе, все его странности и даже эта его дурацкая бородка, – все это и есть Ставрос. А как только Хлоя это осознала, сердце у нее отчего-то сжалось, а в груди потеплело.

– Правда?

Она слегка откашлялась.

– Ну… да. Наверное.

Теперь она лучше его понимала. В ней даже шевельнулось что-то вроде чувства сродства, особой духовной близости, возникающей между людьми, у которых есть много общего.

– А твой отец? – спросил он.

– Мой отец?

– Да. Ты никогда о нем не упоминала.

– Ты о своем тоже никогда не упоминал.

– Но теперь я тебе рассказал. Сейчас твоя очередь.

Хлоя пожала плечами.

– Я никогда его не видела и не знаю, кто он.

Ставрос ждал, что она скажет что-то еще, но Хлоя только наполнила свой стакан из бутылки, которую Ставрос спрятал в коричневый бумажный пакет. Отпив глоток, Хлоя задумчиво смотрела на оленя, который появился из зарослей на противоположном берегу реки. Не замечая людей, он принялся щипать траву, росшую на узкой полоске между деревьями и каменистым берегом. «Он словно из сказки», – подумалось Хлое.

– Мама говорила, что мы приехали из Англии, когда я была совсем маленькой, – сказала она наконец. – Больше я ничего не знаю. В Канаде мы поселились на какой-то ферме. Училась я дома – то есть вроде как училась. Никакую школу я никогда не заканчивала, во всяком случае официально. Впрочем, знаю я довольно много…

– Как так?

– Я самоучка. Аутодидакт по-гречески… – Она посмотрела на него. – Ты должен знать это слово. Я занималась сама, по книгам, по учебникам и, должна сказать, во многих вещах разбираюсь куда лучше тех, кто закончил настоящую школу.

– А где была эта ферма?

– Где-то в глуши, восточнее Уильямс-Лейк. Это малонаселенный район в регионе Карибу. Я помню, там были долгие холодные зимы и короткое холодное лето…

– Вы жили только вдвоем? Ты и мама?

Она кивнула.

– Да. Мы снимали крошечный коттедж у какого-то фермера. Летом у нас был огород, мы делали кое-какие запасы и хранили их в погребе. Мама работала секретарем-регистратором в муниципалитете ближайшего городка, который, честно сказать, был меньше иной деревни. Когда я выросла, то переехала в город – одна. Купила квартиру. Мать отговаривала меня ехать. Она часто говорила, что я еще недостаточно взрослая, чтобы жить одной, или пугала меня каким-то злом – Злом с большой буквы З, как она его называла, – которое обязательно меня найдет, но я все равно уехала… – Хлоя раскрутила в стакане очередную порцию прозрачной как слеза водки. – А потом мама заболела и я не смогла оставить ее одну в этой глуши. Я перевезла ее сюда – поближе к больнице и онкологическому центру, где она лечилась. – Хлоя пригубила водки и задумчиво добавила: – Наверное, я испытала облегчение, когда мама снова оказалась рядом, потому что с непривычки в большом городе мне было страшновато – особенно поначалу. К тому же мама привезла с собой Броуди, он составил нам компанию.

– Так что же все-таки произошло в галерее?

Вопрос снова заставил Хлою напрячься. Она залпом допила все, что оставалось в стакане, и сразу налила себе еще. Ставрос следил за ней с нескрываемым беспокойством, но остановить не пытался, и Хлоя была благодарна ему за то, что может напиваться у него на глазах, не испытывая необходимости прятаться куда-то, где ее никто не увидит.

– Я… я познакомилась с Глорией Бергсон у нас в баре, – медленно начала Хлоя. – Она пришла в «Бич-Хаус» и увидела мою картину, а потом пригласила меня к себе в галерею – Глория хотела взглянуть на другие мои работы. – Она искоса посмотрела на Ставроса. – Я сначала не очень хотела, но Джемма Спенглер – моя новая соседка, которая поселилась в особняке напротив моего дома и которая каждое утро плавала в Джеррин-Бей, – сказала, что я обязательно должна туда пойти. Она очень настаивала и даже вызвалась меня подвезти, потому что папка-портфолио довольно большая и в автобус с ней так просто не влезешь…

Хлоя замолчала. Объяснить все Ставросу в нескольких словах оказалось довольно сложно, но она постаралась сосредоточиться и в конце концов сумела описать ему все события, предшествовавшие ее визиту в галерею. Она рассказала, как приготовилась ненавидеть Глорию и как та с первых же минут показала себя человеком приятным и симпатичным, и даже упомянула восторг и трепет от мысли, что в сорок лет ее жизнь наконец-то изменится и станет совсем другой. Описала Хлоя и неожиданное появление Эдама Спенглера, который ворвался в галерею через заднюю дверь: как он помешал ей, когда она хотела сбежать, и как набросился на нее со шприцом.

– Теперь я это вспомнила, – сказала она, испытывая странное облегчение вместо ожидаемого ужаса. – У него в кулаке был зажат шприц, так что наружу торчала только игла. Эдам воткнул ее мне в руку, а я стукнула его по голове чем-то тяжелым – первым, что подвернулось. Я сделала это инстинктивно – он напал на меня, а я испугалась и хотела убежать. Ну а потом… потом все как в тумане.

– То есть ты ударила его?

– Только когда он замахнулся на меня шприцом.

– Покажи-ка мне руку.

Хлоя спустила с плеча куртку, задрала рукав футболки и показала Ставросу припухшее место с красной точкой в центре. Он осторожно коснулся ее кожи кончиками пальцев, и в глазах его заблестели слезы.

– Теперь все понятно. – проговорил Ставрос.

– Что тебе понятно? – требовательно спросила Хлоя.

– Сначала я боялся, что ты мне врешь, но теперь… По-моему, тебе ввели какой-то наркотик. Вот почему ты не можешь ничего вспомнить. Эти люди, Спенглеры… Просьба этой Джеммы выглядит довольно странно и… Откровенно говоря, от всей этой истории дурно пахнет. Знаешь, что я тебе скажу? Нам нужно вернуться в город! Теперь я знаю, что ты не сделала ничего плохого.

Хлоя глубоко вздохнула и долго смотрела на реку, на оленя на другом берегу. Наконец она сказала:

– А не можем мы остаться здесь хотя бы до завтра?

Ставрос покачал головой.

– Даже не знаю, Хлоя. Ситуация, вероятно, осложнится, и…

– Давай останемся. Мне здесь нравится и… и мне нужен хотя бы еще один день, – сказала она и, видя, что он продолжает качать головой, твердо добавила: – Ты не заставишь меня вернуться, пока я не буду готова.

НАША ВЕРСИЯ: История Хлои Купер

На экране появляется набранный гигантским шрифтом газетный заголовок:

ДНК ИЗ ГАЛЕРЕИ, ГДЕ ПРОИЗОШЛО ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО, ПРИНАДЛЕЖИТ ПЕЧАЛЬНО ИЗВЕСТНОМУ СЕРИЙНОМУ УБИЙЦЕ РОБЕРТУ ОТЭНУ!

Через секунду вместо этого заголовка появляются два других:

БАРМЕНША ИЗ КРОУЗ-ПОЙНТ, ПОБЫВАВШАЯ НА МЕСТЕ УБИЙСТВА В ГАЛЕРЕЕ, СВЯЗАНА С КВЕБЕКСКИМ СЕКСУАЛЬНЫМ МАНЬЯКОМ ПО ПРОЗВИЩУ ОТЭН-СВИНОРЕЗ!

НАХОДЯЩИЙСЯ В ЗАКЛЮЧЕНИИ СЕРИЙНЫЙ УБИЙЦА ПРИЧАСТЕН К КРОВАВОЙ ДРАМЕ В «ГАЛЕРЕЕ БЕРГСОН»!

Изображение газетных заголовков исчезает, на экране снова появляется детектив Хейверс.

МЕЙВ ХЕЙВЕРС. Да, мы обнаружили совпадение образцов ДНК, указывавшее на близкородственную связь между Хлоей Купер и небезызвестным Робертом Отэном – фермером-свиноводом из сельских районов Квебека, который на протяжении тринадцати лет похитил, подверг сексуальному насилию и убил как минимум одиннадцать молодых женщин. Пресса окрестила его Свинорезом. Как правило, он подстерегал своих жертв, когда они голосовали на том отрезке шоссе, по которому Роберт Отэн обычно возил свиней на убой. На обратном пути Отэн подсаживал в свой фургон какую-нибудь женщину (среди его жертв было, в частности, несколько проституток, которые в поисках заработка пытались перебраться в другой город), опаивал наркотиком и ехал на свою уединенную ферму. После нескольких месяцев изощренных пыток Свинорез убивал жертву, расчленял труп и либо закапывал, либо скармливал останки свиньям. Одной из женщин, которую он похитил неподалеку от стоянки дальнобойщиков, была юная Дженни Смит – туристка из Соединенного Королевства. Ей тогда было семнадцать лет. Дженни он держал у себя на ферме в переоборудованном контейнере для морских перевозок, который для маскировки был вкопан в землю. Кошмар продолжался почти шесть лет. За это время Дженни родила от Отэна девочку, которую она назвала Зоуи. Когда ребенку было четыре с половиной года, Дженни удалось бежать.

На экране появляются архивные газетные снимки Роберта Отэна. Это крупный мужчина с суровым, но почти красивым лицом, густыми и блестящими черными волосами и необычными светло-голубыми глазами, которые выглядят довольно зловеще. Подпись под фотографиями гласит:

ГОЛУБОГЛАЗЫЙ МЯСНИК, РОБЕРТ «СВИНОРЕЗ» ОТЭН

ТРИНИТИ (голос за кадром). Что случилось с Дженни Смит дальше?

МЕЙВ ХЕЙВЕРС. Босая, почти раздетая, она бежала вместе с дочерью через заснеженные поля и в течение целой недели пряталась в заброшенном амбаре. В конце концов ее и ребенка нашел владелец соседней фермы, который доставил обеих к врачу. Дженни Смит согласилась свидетельствовать против Отэна, только когда ей обещали, что ее и ребенка включат в федеральную программу защиты свидетелей. Широкий общественный резонанс, вызванный этим делом, в конце концов вынудил власти предоставить ей защиту, в противном случае отправить Отэна за решетку было бы невозможно. Показания, которые она дала в суде, решили его судьбу: Свинорез отправился в тюрьму отбывать пожизненный срок. Кроме того, ее свидетельство сыграло решающую роль, когда встал вопрос об идентификации останков одиннадцати других жертв. Дженни даже показала властям место, где они были закопаны. Благодаря ей родственники погибших получили наконец возможность оплакать своих близких как полагается. Что касалось ее побега, то Дженни заявила, что сделала это только ради Зоуи. Она сказала, что ей было очень нелегко решиться убежать от своего тюремщика. Их обеих спасло только то, что Дженни отчаянно хотела защитить дочь, спасти ее во что бы то ни стало, и это желание помогло ей победить страх и апатию обреченного существа.

ТРИНИТИ (голос за кадром). Зоуи – это Хлоя? Хлоя Купер?

МЕЙВ ХЕЙВЕРС: Да. Теперь мы знаем это точно. Когда после суда Дженни с дочерью переехали на запад, она поменяла ей имя на Хлою, а сама стала Рейвен Купер. Несмотря на то что этот переезд и смена имени были организованы властями, Рейвен и Хлоя так и не получили никакой реальной психологической помощи, в которой они остро нуждались. И подсознательно Рейвен продолжала бежать и прятаться от Роберта Отэна, хотя ей было известно, что он находится в тюрьме, из которой не выйдет до конца своих дней. В ее представлениях Свинорез был наделен почти сверхчеловеческим могуществом. Именно по этой причине, кстати, Рейвен предпочла не посылать дочь в школу, обучая ее дома. В конечном итоге она передала дочери собственный страх и боязнь окружающего мира. С раннего детства Хлоя Купер была глубоко психически травмирована вещами, которые происходили у нее на глазах, но которые она не могла ни припомнить, ни истолковать. Вот почему даже наедине с собой она была не в силах выразить в словах, сформулировать свой страх.

ТРИНИТИ (голос за кадром). В психологии это явление известно как межпоколенческая травма, или синдром предков, который передается от старшего поколения к младшему. В случае Хлои Купер обострение синдрома предков было спровоцировано чисто случайным внешним сходством между ее новым соседом, доктором Эдамом Спенглером, и страшным чудовищем из ее детских кошмаров – садистом и убийцей, от которого девочка пряталась в стенном шкафу, когда тот приходил насиловать ее мать. И совершенно не важно, что она не могла его вспомнить и описать, – ее тело, ее подсознание все помнило и знало.

Детектив Мейв Хейверс кивает.

МЕЙВ ХЕЙВЕРС. Хлоя помнила, что она чувствовала в детстве в присутствии мужчины со светло-голубыми, почти прозрачными глазами. И она спроецировала свои чувства на Эдама Спенглера.

ТРИНИТИ (голос за кадром). Ну а что происходило в тот день со Ставросом Василиу?

Изображение детектива Хейверс сменяется фотографией Ставроса и его дяди Георгия, сделанной еще до того, как супруги Спенглер переехали в Кроуз-Пойнт и столкнулись с Хлоей Купер.