— Здравствуйте, товарищ Кравцов. Капитан Стрешнев, Григорий Анатольевич, — представился он. — А ну, хлопцы, дайте нам поговорить с глазу на глаз.

Видимо, капитана здесь хорошо знали. Не прошло и минуты, как в комнате остались трое: Кравцов, Стрешнев и плотный; широкоплечий юноша — Олег Прохватилов.

— Ни в ваших, ни в моих поисках без дружинников не обойтись, — сказал Стрешнев. — Дело в том, Андрей Андреевич, что люди, интересующие меня, родились и живут именно здесь, в этом районе. Отсюда они начали свой жизненный путь, к сожалению, отнюдь не доблестный. Олег даже знавал кое-кого лично.

— Да, — подтвердил тот. — Еще ребятами вместе мяч гоняли.

— Но вряд ли моя подследственная имела возможность гонять мяч вместе с вами, — улыбнулся Кравцов. — Она значительно старше.

Вмешался капитан.

— Подследственная, потерпевший, — медленно проговорил он. — В практике нередки случаи, когда эти понятия приходится менять.

Андрей Андреевич кивнул головой. Эта мысль не раз за последние дни возникала и у него.

— Олег, покажите товарищу вашу коллекцию, — попросил Стрешнев.

Юноша извлек из стола альбом и стал листать его.

— Вот! — он ткнул пальцем и пододвинул к Кравцову альбом.

В роли комментатора выступал капитал.

— Любуйтесь. Этот, с бакенбардами и бородкой, именует себя Джо, хотя родители при рождении нарекли его Григорием. Мой тезка. Не понравилось. Меня лично это имя вполне устраивает. Франт с папироской во рту — Ли. Лохматая девица — всем известная Марго. А вот этот, постарше, в больших очках, иногда зовется Гарри, но чаще Очкариком. Эта фотография вам знакома, поэтому комментарии, как говорится, излишни. В компании величается Выпивохом.

Кравцов внимательно вглядывался в уже знакомые черты Всеволода Рудина. Нагловатое, красивое лицо с чуть выпуклыми глазами, чувственный рот...

— Что же, вся эта публика околачивается здесь, возле вокзала? — спросил Кравцов.

— Что вы! — отозвался Олек — Обычно отсюда они берут только разгон, а потом отправляются в центр, на улицу Горького, на площадь Свердлова, к «Метрополю», «Националю». Эти места они называют на американский лад Бродвеем. Звучит, видите ли!.. Им хочется не только походить на иностранцев своим внешним видом и дурацкими именами-кличками, по и представлять себя фланирующими по заграничным проспектам. Мелкая шушера! Бродвейщики!

— Бродвейщики — да, а насчет мелкой шушеры, не спеши, друг! — усмехнулся Стрешнев. — У нас с Андреем Андреевичем на этот счет особое мнение.

Кравцов молча кивнул головой. Он с удовлетворением слушал взволнованные, гневные слова Олега Прохватилова. «Настоящий советский парень. Такие как он перекроют дорогу всяким очкарикам, ли и выпивохам, научат жить по-настоящему, а если не пойдет в прок учеба, помогут вышвырнуть их вон, как мусор».

— Где вы их снимали? — спросил он Олега.

— Здесь в штабе. Они устроили в вокзальном буфете нечто вроде дебоша. Мы собирались выпустить специальную фотовитрину, поместить туда этих типов. А потом пришлось отложить.

— Почему?

Прохватилов замялся и посмотрел на капитана Стрешнева.

— Моя вина, — признался тот. — Не следует нам сейчас привлекать внимания к этим молодым людям...

В общем, так, — продолжал он, — если у вас, Андрей Андреевич, нет вопросов к Олегу, поблагодарим за гостеприимство, пожелаем успеха в большой работе ему и его друзьям и пойдем побродим по вечерней Москве. Люблю вечерние прогулки.

Город затихал. На трассе Садового кольца пешеходов стало меньше и можно было спокойно, не толкаясь, идти и беседовать вполголоса.

— Принцип: что бы ни делать, лишь бы ничего не делать, — вряд ли применим к этим людям. Нет, нет. Они не бездеятельны, но все их устремления, помыслы и дела направлены в чужую, не нашу сторону. Зашибать деньгу, устраивать «красивую жизнь», обтяпать дельце, прошвырнуться по Бродвею, идеями сыт не будешь — примерно такова жизненная программа всех этих героев не нашего времени.

Стрешнев говорил, словно думал вслух — медленно, негромко. В его голосе явственно проступали не только осуждение и неприязнь, но и нотки сожаления, большая человеческая грусть.

— Опасность заключается в том, — продолжал он, — что эти люди общаются с широким кругом молодежи, имеют с ней тесный контакт и влияют на некоторых ее представителей. К примеру, Ли — студент, Гарри крутится где-то фотокорреспондентом, Выпивох и Джо нашли себе пристанище в мире искусства...

— И под их влияние попадают даже люди старшего возраста, казалось бы, ничего общего не имеющие с ними, — сказал Кравцов.

— Вы о Прониной?

Андрей Андреевич кивнул.

— Мне нужна ваша помощь. — Капитан дружески взял под руку Кравцова. — Дело вот в чем. Особенно колоритной фигурой является Очкарик. Темный делец, махинатор... Я вижу, вы удивлены: с какой, мол, стати Комитет вмешивается в функции милиции и прокуратуры? Объясню. Очкарик периодически встречается с иностранным корреспондентом, именующим себя Джимом, а «побочная» деятельность этого, с позволения сказать, корреспондента, нас очень интересует.

— А причем Пронина?

— Она тоже сталкивалась с Джимом.

Этого ответа Кравцов ждал. Мысленно он уже представил себе цепочку, на одном конце которой находился иностранец Джим, в середине — Рудин и его друзья, на другом конце цепочки — советский скульптор Пронина. Но что общего было у них? Может быть, просто совместная попойка, случайное знакомство за ресторанным столиком?

— Ваша подследственная проходит стороной, — продолжал капитан Стрешнев. — Поэтому мы считаем так: вы с ней уже знакомы, не раз говорили по-душам, вряд ли стоит сейчас включаться новому человеку в ваш дуэт. Ведь не исключено, что Пронина ничего толком и не знает. Но попробуйте, проверьте осторожно. И еще одна просьба: с Рудиным на эту тему — ни слова. Поинтересуйтесь только одним: кто навещает его в больнице?

Расстались как добрые, старые друзья. Кравцов медленно шел по улицам затихающей Москвы. Чувство горечи не покидало его. «Как же так получается? Буквально рядом, и но на задворках, а среди нас, живут люди, которым по возрасту строить, созидать, готовиться войти в коммунизм... Чем живут эти люди, в чем черпают радость?.. В вине, в грязных делишках, в лжекрасивой жизни, с ее холодным бенгальским огнем, но не безвредным огнем и не безопасными искрами, а растлевающим души, выжигающим совесть... Нет, это надо лечить. Лечить принудительно и, зачастую, хирургическим способом...»

***

Богатырский организм Рудина брал свое. Парень поправлялся «всем чертям на зло», как он сам, смеясь, сказал Андрею Андреевичу, вновь посетившему его в больнице. Однако вместе с уверенностью в том, что он «выкарабкался», к Рудину постепенно возвращалась его прежняя наглость.

— Зря стараетесь, товарищ следователь. Пересматривать свои оценки и выводы я не собираюсь. Странное у вас желание: обязательно обвинить и засудить человека, женщину, слабый пол, так сказать. А я заявлял и заявляю: напрасно стараетесь. Эту женщину я любил, люблю и любить буду. Ни в чем я ее не обвиняю. Я ужо говорил. Ну, выпил больше, чем положено. Видать, стукнул ее спьяна. Лапища-то у меня во! — Рудин сжал огромный кулак. — Таня, защищаясь, ударила меня чем попало. Вот и все, получил по заслугам и точка!

Рудин говорил уверенно, с апломбом, изредка поглядывая на Кравцова. А тот молчал. Молчал долго, упорно, ничего не записывал, только слушал.

— Вы бы хоть записали что, — не выдержал Рудин.

— Зачем? — пожал плечами следователь. — Рыцаря из вас все равно не получается, Всеволод Семенович, несмотря на все потуги, а подоплеку ваших благородных побуждений и красивых слов я усматриваю совсем в другом. Ну, да об этом разговор позднее... Скажите, кто наведывается к вам в больницу?

— А какое это имеет отношение к делу? — криво усмехнулся Рудин.

— Самое непосредственное.

— Родители, друзья.

— Конкретнее.

— Не помню, — дерзко ответил Рудин и закрыл глаза. — Я очень устал.

Разговор пришлось прекратить. Кравцов пожелал ему скорейшего выздоровления, вышел из палаты и сразу же прошел к главному врачу. После продолжительной беседы с ним, получив заверение, что все будет сделано, следователь возвратился в прокуратуру.

Здесь, в своем кабинете, Андрей Андреевич начал с того, с чего начинал вчера, позавчера, несколько дней назад. «Все ли выполнено по делу Татьяны Прониной? Получены ли ответы на запросы? Вот, наконец, заключение психиатрической экспертизы, поступившее с сегодняшней почтой».

Как он и предполагал, Пронина признана экспертизой вменяемой, хотя и крайне неуравновешенной личностью со склонностью к психопатии.

И вот как теперь выглядит печальное происшествие на Садовой улице в предельно точной и лаконичной протокольной записи.

Пронина и Рудин свой рабочий день закончили ужином с водкой тут же, в мастерской скульптора. Потом поехали на квартиру к Рудину и в его комнате продолжили ужин, вернее — выпивку. Водки не хватило. Рудин потребовал денег: он сбегает в дежурный гастроном. Пронина, опасаясь, что ее любовник перепьет (а в такие минуты он становится особенно грубым и наглым), отказала. Рудин стал обвинять ее в скупости, пригрозил, что бросит «старую бабу». Она ответила упреками в неблагодарности и истерикой. Разгорелся спор со взаимными обвинениями и оскорблениями. Оба говорили шипящим полушепотом, так как в соседней комнате спали Серафима Петровна и Семен Федорович. Разъяренный Рудин несколько раз ударил Пронину. Она упала на колени возле стола с закусками и бутылками и задела рукой большой охотничий нож, которым Рудин нарезал хлеб и колбасу. В припадке отчаяния, в состоянии аффекта, почти не соображая, что она делает, Пронина схватила нож и ударила своего любовника в плечо. Охнув, он повалился на диван. Испуганная случившимся, Пронина, не выпуская из правой руки окровавленный нож, истерично, дико закричала — от этого крика проснулись родители Рудина, — схватила свой чемоданчик и выбежала на улицу. Остановив такси, она потребовала отвезти ее в милицию.

Таковы факты, подтвержденные Прониной, Рудиным, его родителями и Гудковым. Но если бы дело ограничивалось только этим, если бы Кравцов но пытался заглянуть в глубину происшедшего, прочесть то, что не написано, и услышать то, что недосказано ни потерпевшим, ни обвиняемой, ему оставалось бы определить степень вины Прониной, написать обвинительное заключение и передать дело в суд.

Теперь же стало совершенно ясно, что дело Прониной гораздо глубже и сложнее. Следствие, как говорят юристы, вышло на новые связи и подняло на поверхность еще не тронутый пласт социально опасного мусора. Кто знает, может удар ножом оказался только эпизодом, только маленьким звеном в большой и сложной цепи антиобщественных поступков и преступлений? Все, что Кравцов услышал о чуждых нравах среди небольшой части художников и скульпторов, данные Комитета государственной безопасности о «бродвейщиках» и их подозрительных встречах с Джимом, а может и не с ним одним, не оставляло сомнений, что дело Прониной и Рудина заключается не только в пьяной драке.

Даже прокурор Бондарев перестал говорить о том, чтобы ограничить следствие ночным происшествием. Во всяком случае, выслушав Кравцова, он вздохнул и после недолгой паузы признался:

— Старею я, Андрей Андреевич. Определенно старею. Вы помоложе, у вас и нюх острее. Ну, что же, рад доброй смене. Действуйте, батенька, дожимайте... Желаю успеха.

Это было, несомненно, высшим проявлением самокритики со стороны Бондарева. О своих ошибках и просчетах прокурор обычно не любил говорить.

Предстояло главное и наиболее трудное: вызвать на полную, исчерпывающую откровенность Татьяну Пронину. Но как это сделать? Она говорит много, но не все. Где-то, на каком-то повороте разговора обвиняемая замыкается, прерывает себя и становится снова чужой и далекой. Как перейти этот рубеж? Что нужно сделать, чтобы довела до конца свою исповедь замкнутая, подавленная женщина, считающая, что для нее все кончено, — любовь, счастье, жизнь, — что она обречена...

Вернувшись с работы, Андрей Андреевич весь вечер просидел дома. Просматривая газеты и журналы, отвечая на вопросы жены, помогая ей укладывать спать малыша, он все время внутренне готовился к завтрашнему допросу Прониной. Не просто сломать упорство и разрушить стену молчания — это частично уже сделано, а раскрыть все, абсолютно все — вот что требовалось следователю. Завоевать доверие до конца. Но придется, видимо, начать ему самому. Это облегчит путь признания, по которому должна пойти Пронина...

— Что с тобой, Андрюша? — спросила жена, когда ребенок угомонился и заснул. — Ты какой-то рассеянный, отсутствующий... Где ты сейчас?

Кравцов улыбнулся.

— Ты видишь насквозь, — ответил он. — Где я? Физически, безусловно, дома. А мыслями — там, на работе.

— Какие-нибудь неприятности?

— Нет, нет...

— Сложное дело?

— Очень... Валя, скажи, пожалуйста, как в химии называется процесс, когда требуется вызвать в исследуемом веществе реакцию?

— Твой вопрос, Андрюша, настолько же загадочен, насколько...

— Неграмотен?

— Он очень приблизителен...

— Да, в химии я мало разбираюсь, — согласился Андрей Андреевич, — и поэтому тебе, химику, мой вопрос просто непонятен. У меня, видишь ли, возникло одно сравнение и, как ни странно, химического характера. Сейчас поясню. Предположим, у тебя в колбе какое-то вещество, и по ходу работы требуется вызвать в этом веществе реакцию, чтобы проверить или выявить новые качества...

Валя улыбнулась, подошла к мужу.

— Дорогой мой химик, — шутливо сказала она, — смысл твоего вопроса я, кажется, уловила. Объясняю: чтобы вызвать реакцию, мы вводим в изучаемый состав в определенных дозах другой состав, так называемый индикатор. Бывает достаточно одной-двух капель...

— Да, да! — прервал жену Андрей Андреевич. — Вспомнил: именно индикатор! Вот я и должен завтра применить индикатор.