— Ты собираешься заняться химическим анализом?
— Нет, анализом человеческой души и человеческих поступков. Индикатор! Я обязательно найду его!..
Воспаленное лицо, нервный тик от губ до бровей, слезящиеся глаза. Татьяна Николаевна Пронина выглядела очень уставшей. На вежливый вопрос Кравцова о самочувствии Пронина ответила, что плохо спала, ее мучает мигрень, жить не хочется, и она просит только об одном: нельзя ли поскорее все закончить и посадить ее в тюрьму. У нее уже не осталось ни сил, ни слез, от самоубийства ее удерживает только мысль о сыне...
Все это Кравцов слышал не один раз, но, как и раньше, дал ей выговориться, предложил папиросу и вскользь, между прочим, заметил:
— А знаете, мне очень понравилась ваша скульптура «Торжество разума».
Пронина вскинула на следователя глаза и удивленно спросила:
— Вы ее видели?
— Конечно! Специально ходил на выставку и долго, очень долго стоял возле вашего творения.
— Почему долго?
— Потому что скульптура вызвала во мне много противоречивых мыслей. И восхищение вашим талантом, и боль за то, что вы этот талант губите так безжалостно и бессмысленно.
Глаза Прониной наполнились слезами. Она понимала, что следователь прав, и его слова жалили ее в самое сердце. О, если бы можно было вернуть прошлое, снова начать жить, творить... Но нет, уже поздно. Все пропало.
— Что ж я могу теперь сделать? — не то спросила, не то подумала она вслух. — Все изломано, исковеркано. Ведь я совершила преступление.
— Да, вы совершили преступление. Но я имею в виду не только случай с Рудиным...
— Боже! — воскликнула Пронина, швыряя недокуренную папиросу в пепельницу. — Что еще мне приписывают? Что, что?
— Успокойтесь, Татьяна Николаевна, никто ничего вам не приписывает. Я понимаю, вам тяжело, трудно. И лучший выход — поверить, что мы хотим не только наказать вас, но и вернуть к семье, к любимому труду. Лично я, например, надеюсь когда-нибудь увидеть на выставке ваши новые работы.
— Вы шутите или успокаиваете меня? Впрочем, это наверное, тоже входит в круг ваших обязанностей.
— Он очень широк, этот круг, Татьяна Николаевна. И карать и помогать. Ненавидеть и любить. Осуждать и воспитывать. Защищать советское общество от преступников и расчищать новые пути в жизнь тем, кто случайно оступился, кто хочет быть нашим, советским человеком...
— Вы думаете, я могу еще на что-то надеяться?
— Безусловно. Но мне нужна ваша помощь.
— Какая?
— Откровенность. Честный, правдивый рассказ.
— Я все вам рассказала.
— Нет, к сожалению, не все.
«Индикатор!» — подумал Кравцов, вспоминая свой вчерашний разговор с женой, и предложил:
— Знаете что, Татьяна Николаевна, давайте совершим небольшую совместную прогулку.
— Не понимаю, о чем вы? — прошептала женщина.
Однако вскоре ей все стало ясно. Они вышли на улицу вдвоем, как добрые, старые знакомые. Город встретил их шумом, смехом, неумолчным гулом непрерывного людского потока. У Прониной закружилась голова, и она крепко оперлась на руку спутника. Машина быстро доставила их к зданию Художественного салона, где недавно побывал Кравцов. Салон был еще закрыт, но по предварительной договоренности их пропустили служебным ходом.
Пустынные залы производили величественное впечатление. Отсутствие посетителей будто раздвинуло стены, сделало еще выше потолки и без того огромных комнат.
Шли молча. Кравцов искоса наблюдал за Прониной и видел, как преобразилась она. Фигура сделалась стройнее, выше, глаза блестели. Пальцы рук находились в непрерывном движении, будто комкали, давили, мяли глину.
«Торжество разума». Чуть прищуренными глазами Пронина оглядывала каждую деталь своей работы. Вот уголки ее губ недовольно дрогнули.
— Не то! — коротко бросила она и отступила на несколько шагов.
Кравцов отошел в сторону и наблюдал. На его глазах преображался человек. Любовь к жизни, к труду, к творчеству вытесняли подавленность, обреченность, безразличие, — все, что до этого, казалось, безраздельно владело обвиняемой.
— Идемте дальше...
Кравцов впервые увидел на лице Прониной слабую улыбку.
Пустой, сумрачный зал ресторана, зашторенные окна которого не пропускали солнечного света, был их второй остановкой. Как изменилась и сникла Татьяна Николаевна, перешагнув порог зала! Знакомое место. Вон там, за угловым столиком, она не раз сидела с Всеволодом и его друзьями. И каждый раз в первые минуты обычно испытывала неловкость. Во-первых, она была старше остальных, а во-вторых, уж чересчур развязно и нагло вели себя собутыльники. Но рядом с ней находился Сева, а это многого стоило. Спешила выпить бокал, другой вина, и сразу все становилось простым и немудреным. Исчезали неловкость, смущение. Сидевшие рядом казались симпатичными парнями и девчонками, с которыми можно говорить глупости, громко смеяться, а потом, закрыв глаза, танцевать с Севой и чувствовать его сильные руки...
— Зачем вы привели меня сюда? — хрипло спросила Пронина, не поворачивая головы.
— Нет, это не я вас сюда привел, — возразил Кравцов. — Вас сюда привели другие. Те, кто загрязнил своим присутствием и это место, предназначенное для отдыха честных советских людей. Ведь вы и ваши друзья приходили сюда не отдохнуть, не послушать музыку, не потанцевать. За тем столиком, — Кравцов показал на угол, — вперемежку с пьянством и непристойными разговорами заключались темные сделки, махинации, шла купля и продажа. И вы знали об этом, Татьяна Николаевна, знали! — твердо и убежденно закончил следователь.
— Уйдемте отсюда, — неожиданно попросила женщина и зябко повела плечами.
Ее состояние было понятно Кравцову. Минуту спустя они уже выходили из полутемного зала.
В пути не разговаривали. Забившись в угол машины, Татьяна Николаевна о чем-то сосредоточенно думала, иногда беззвучно шевелила губами. Кравцов ни о чем не спрашивал ее. Он понимал, что сейчас Прониной лучше всего не мешать. Пусть думает, пусть переосмысливает все случившееся, пусть решает сама, как в дальнейшем вести себя на следствии, как жить...
Снова кабинет прокуратуры.
— Давайте продолжим нашу прогулку в прошлое, Татьяна Николаевна, — сказал Кравцов. — Только сейчас уже не выходя из моего кабинета. К сожалению, у нас нет под рукой Уэльсовской машины времени, но попробуем обойтись без нее. Согласны?
Пронина нервно хрустнула пальцами.
— Согласна!
— И будем во всем откровенны?
— Да
— Вот и хорошо! — повеселел следователь. — Слушайте меня внимательно. О происшествии в квартире Рудина вы рассказали правдиво, и мне не в чем вас упрекнуть. О себе, о своем увлечении Рудиным, о душевных переживаниях тоже рассказали. Не все, конечно, но достаточно. Спрашивается, о чем же вы умолчали? А умолчали о многом и, мне думается, о главном. Да, да! Ведь мы же условились быть откровенными. Не обижайтесь, если мои слова покажутся вам резкими. Они не могут быть иными — в ваших же интересах.
Пронина в знак согласия кивнула головой, и Кравцов продолжал:
— Вы культурная, интеллигентная женщина, советский скульптор. Ваши произведения должны волновать, вдохновлять людей, вызывать в их сердцах самые лучшие, самые благородные чувства и устремления. А ваш моральный облик находится в вопиющем противоречии с целями и задачами вашего творчества. Вы опустились, глушите себя алкоголем, много дорогих часов отдаете картам, азартно играете на бегах. Денег не хватает. Не говоря уже о том, что для осмысленного творческого труда времени остается все меньше и меньше... Не хотите ли закурить?
— Спасибо...
— Пожалуйста, и я за компанию. — Кравцов курил мало и разрешал себе подымить лишь в редких случаях. — Предположим, что истории с ножом не произошло. Но что ждало вас впереди, как художника? Сухие, холодные, бездумные ремесленнические поделки, лишенные главного: вдохновения, понимания окружающего вас советского мира, любви к своим современникам. Уверен, что вы скатились бы к лепке безликих, безжизненных фигур с искаженными чертами. Короче, ваши произведения стали бы убогими — идейно и художественно... Но, простите, это уже не моя область, и вы можете со мной не согласиться.
— Отчего же, — тихо отозвалась Пронина. — Когда хирург режет, бывает больно. А знаешь, что так надо... Кажется, вы правы...
— Ваш образ жизни требовал денег, много денег. Причем вам ведь приходилось платить за двоих — за себя и за Рудина. Гонораров явно не хватало. И постепенно вас окружили и заарканили, именно заарканили, темные люди — чужие, несоветские, поклоняющиеся всему заграничному и готовые в своем поклонении и раболепии идти на все: на самые подлые дела.
Слово «подлые» Кравцов произнес подчеркнуто резко. Пронина испуганно и одновременно умоляюще посмотрела на следователя. Ему, кажется, известно больше, чем она думала...
— Этим темным людишкам, — продолжал Кравцов, — нужна была ширма для прикрытия своих неблаговидных дел, именуемых бизнесом. Советский скульптор — чем не ширма! Вы вполне устраивали этих дельцов, и они стали ссужать вас деньгами. Раз, другой... Вы делали долги, а их, как известно, надо платить... Но увы, денег для этого у вас не хватало. А друзья-бизнесмены? Как говорится, дружба — дружбой, а табачок врозь. И они потребовали от вас некоторых услуг, внешне незначительных, невинных. Так или не так?
Смелый ход! В распоряжении Кравцова фактических данных почти не было. Сообщение капитана Стрешнева о встречах Прониной с Джимом и Очкариком. Частые недомолвки и растерянность обвиняемой, когда он при допросах касался «друзей» и попоек. Нежелание Рудина распространяться о том, кто из приятелей навещает его в больнице. Не так уж много! Но, пожалуй, самое главное, что убеждало Андрея Андреевича в правоте и силе его позиции, было поведение самой Прониной.
Да, именно сегодня, во время посещения выставки и ресторана, а позже здесь, в своем кабинете, Кравцов каким-то шестым чувством ощутил, словно прочел на лице, в глазах Прониной, что таить что-то и умалчивать стало выше ее сил.
Испытующе, сдерживая волнение, смотрел он на Татьяну Николаевну и ждал ответа. В эти минуты решался успех его «индикатора». Какова будет реакция?
Несколько минут женщина сидела молча, опустив голову. В се душе происходила борьба. Щеки Татьяны Николаевны покрылись пятнами, пальцы нервно мяли то платок, то папиросу.
— Так как же, — не выдержал Кравцов. — Правильно или нет?
Пронина прикрыла глаза, судорожно проглотила слюну и еле слышно ответила:
— Правильно.
— Теперь, Татьяна Николаевна, как мы с вами договорились, продолжайте вы. Доскажите недосказанное. Все, от начала до конца.
— Да, так, наверное, будет лучше, — задумчиво сказала Пронина. Она переплела пальцы рук и вздохнула.
Больше двух часов подряд, почти без пауз, Пронина, как она выразилась, раскрывала и очищала от грязи все тайники своей души. Да, все происходило именно так, как предполагали Кравцов и капитан Стрешнев. Были и пьяные кутежи, и пари на бегах, и ночные картежные игры. Всюду и везде Пронина следовала за Рудиным, боясь потерять его. Бывали минуты, когда ей хотелось завыть от тоски, от позора, от дикого бреда, окружавшего ее. Она понимала, что проваливается в трясину, разрушает семью, а творчество отходит на задний план. Да и можно ли работу в последние месяцы назвать творчеством! Творчество — это поиски и создание нового, яркого, самобытного. Для этого нужны ясная голова, вдохновение и здоровые, крепкие руки. Да, да, для скульптора, как и для хирурга, руки — важнее любого инструмента. А у нее, посмотрите, руки дрожат, пальцы вспухли... Конечно, появились долги. Очкарик, он верховодил всеми, являлся вроде как главным, был очень щедр и выкладывал любую сумму денег. Верил на слово: «Мы же друзья с вами и с Севкой». Только один раз как-то Очкарик «подбил итог» и предложил дать расписку: «Для памяти и для порядка». Пронина расписку дала, как же иначе!..
— А какие услуги требовали взамен?
— Да почти никаких. Несколько раз просили подержать в мастерской пару чемоданов с вещами, потом какой-то ящичек, очень тяжелый. Два-три раза Сева приходил в мастерскую вместе с Джимом и Очкариком. Я уходила, так хотел Сева. «У нас мужской разговор», — говорил он обычно, выпроваживая меня. Возможно, кто-то еще приходил за время моего отсутствия. Я не знаю...
Андрей Андреевич хотел было уточнить дни, но промолчал и продолжал слушать.
Шли дни, месяцы. Работа не клеилась. Росли долги. Теперь Пронина пила все чаще и больше. Пила с какой-то злобой и отчаянием. И вот однажды, когда она, лежа на диване у себя в мастерской, мучительно раздумывала, где взять денег, «на огонек» зашел Очкарик. На этот раз его визит был деловым и коротким.
— Мне нужны деньги, — сказал он, — а за вами, дорогая...
Он назвал цифру долга, которую и без того Пронина очень хорошо помнила. Где взять? Однако и здесь Очкарик решил выручить. Его другу Джиму нужна серия статей о советских художниках и скульпторах для одного иностранного журнала. Пусть Пронина напишет эти статьи и подпишет их как угодно, любым псевдонимом, это неважно.
— О чем статьи? — поинтересовалась Пронина. Очкарик развел руками.
— Не знаю. Но если вы согласны, обо всем подробно расскажет Джим.
— И вы согласились? — спросил Андрей Андреевич.
— Я не увидела в этом предложении ничего предосудительного. Статьи советских художников мне не раз приходилось самой читать в иностранных газетах и журналах. Да, я дала согласие, но предупредила, что журналистка из меня никудышная. Мое дело лепить, а не писать. Как-то меня попросили дать заметку для «Вечерней Москвы», и то мне помог сотрудник редакции. «Вам помогут и в этот раз. Ведь Джим — корреспондент», — успокоил меня Очкарик.
Разговор с Джимом состоялся очень скоро. В том же ресторане, где они только что были. Однако, несмотря на хмель, несмотря на умоляющие взгляды Рудина: «Соглашайся, что тебе стоит!» — Пронина отказалась писать на тему, предложенную Джимом.