Желание Всеволода стать киноактером, художником или скульптурой подогревалось его энергичной матерью. Серафима Петровна продолжала считать сына вундеркиндом, расценивая его детские наклонности рисовать и лепить как признаки таланта. Не раз заводила она и примерно такие разговоры:

— Ты у меня красавец, Севочка. Твоя внешность — путевка в жизнь.

Развалясь в кресле и посасывая сигарету, Всеволод довольно щурился, как кот на солнце, смотрелся в зеркало и убеждался, что мать, кажется, недалека от истины. Недаром на него девчонки заглядываются. Но, чтобы подзадорить мать, грубовато отвечал:

— На внешности далеко не уедешь. Путевка в жизнь! Ты бы лучше позаботилась, чтобы у меня была путевка в Сочи. Надо же и мне на курортную шикарную жизнь глянуть.

— Путевку я тебе достану, это — мелочь. Я думаю сейчас о твоем будущем. Ты не можешь, не имеешь права остаться рядовым человеком. Посмотри на себя, красавец. А с киноинститутом просто подсидели завистники!!

— Что же прикажешь делать? Год за годом пытаться поступать или жениться?

— Нет, жениться рано. К тому же важно, чтобы твоя избранница...

— Хочешь кинозвезду?

— А почему бы и нет? Жена Всеволода Рудина —-известная киноактриса... Или талантливая художница, лауреат...

Такие разговоры заканчивались просьбой сына дать ему «мелочишку».

— Надо с ребятками встретиться. Прошвырнемся, заглянем куда-нибудь.

Мать доставала деньги, но на всякий случай просительно тянула:

— Только не пей много, сынок. И вообще, будь осторожен. Теперь знаешь как ко всему придираются.

Несмотря на материнские советы, Всеволод пил много (денег, благо, хватало) и уже дважды попадал в милицию: один раз за дебош в ресторане, другой — за оскорбление шофера такси. После второго случая Серафима Петровна не на шутку всполошилась: еще, чего доброго, ее Севочка сядет за решетку. Она бросилась за советом к мужу, но тот невозмутимо пожал плечами и заявил:

— Пусть не свинячит, а ты не давай ему денег.

— Но как же, ребенку все-таки нужно...

— Твоему ребенку впору грузчиком работать! — раздраженно крикнул Семен Федорович.— А он, видите ли, по ресторанам шляется. Под твоим идейным руководством!..

Семен Федорович понимал, конечно, что его сын начинает жизнь скверно, мутно, однако предпочитал не доставлять себе хлопот. Мать успела достаточно испортить парня, и теперь поздно его перевоспитывать. Набьет себе шишек на лбу, тогда поумнеет. И все же иногда Семен Федорович рассуждал вслух:

— Откуда в тебе все это, ума не приложу. Я не пил, по ресторанам не шлялся, в милицию ходил только сдавать паспорт на прописку. А тебя уже прописали, наверное, в какой-нибудь учетной карточке. Вот, мол, субъект, сын почтенных родителей, кандидат в хулиганы или уголовники.

— Как тебе не стыдно! —возмущенно всплескивала белыми пухлыми руками Серафима Петровна. — Молодость... Он еще не перегорел.

— Не перегорел! — иронически повторял Семен Федорович. — Не перебесился. А что произойдет до той норы, пока он перебесится? Работать надо! Эй, ты, красавец, хоть бы землю на нашем огороде копал.

— Нужен мне ваш огород, — огрызался Всеволод. — Рассада, огурчики, помидорчики...

— А жрать помидорчики не прочь?

— Предпочитаю шашлык и несколько рюмок коньяка в окружении прекрасного пола.

Отец теребил лацкан домашней куртки и произносил туманный заключительный монолог:

— Эх, не во время ты родился, брат. Опоздал! Тебе бы появиться на свет божий лет шестьдесят назад, в старой купеческой России. Вот мать все про твою красоту бубнит. Красив ты, слов нет, не знаю в кого только уродился. Ни в мать, ни в отца, а в прохожего молодца?.. Не делай страшные глаза, Серафима, твой ребенок больше нас знает... Да, так вот... Не во время родился... Работать не хочешь. Мировой революцией не интересуешься, на науку плюешь, зато любишь девочек и кино. Склонности и замашки у тебя, как у заправского альфонса. Хоть этот тип из классической литературы тебе знаком?

— Семен Федорович! — снова восклицала Серафима Петровна. Называя мужа по имени, отчеству, она демонстрировала этим свое крайнее возмущение.

— Не кричи, Сима... А в общем, сын мой, живи, как хочешь, и устраивайся, как умеешь. Еще с годик я тебя, балбеса, покормлю, а потом зарабатывай сам, отца с матерью поддержишь... — И после небольшой паузы добавлял: — Может и моя вина в тебе сидит. Не занимался тобой, наукой был занят. Да-а, годы, годы, что вы со мной сделали... Когда-то и я идеалы имел, в заоблачные выси стремился, горел, метался. И доктора наук, и профессора добивался. А теперь стар стал и одного хочу: поменьше шума, побольше благ земных... Да, на старости лет земные блага — превыше всего. Аудиенцию считаю законченной... Спокойной ночи.

Он поднимался с кресла и, шаркая домашними шлепанцами, удалялся в свою комнату.

А Серафима Петровна продолжала лихорадочные поиски, куда бы пристроить сыночка. Дважды он снимался на киностудии в массовках, но режиссеров почему-то не прельстили ни внешность Всеволода Рудина, ни его фотогеничность, на что очень рассчитывала мать. Путь в кино через студию оказался закрытым. Тогда мать и сын согласились на предложение одной из домашних советчиц: стать натурщиком у знакомого скульптора. Всеволод вспомнил свои детские увлечения пластилином, а Серафима Петровна быстро сориентировалась: через скульптора Севочка сможет познакомиться с известными всей стране знаменитостями, с самыми маститыми и, таким образом, проникнуть в желанный мир искусства.

На сей раз прицел оказался верным. Эффектная фигура и привлекательная внешность не подвели. Всеволод стал модным натурщиком, его охотно приглашали в художественные студии, в мастерские скульпторов. Там он пытался и сам кое-что лепить, правда, больше надеясь на протекции, чем на собственные способности. Но самое важное, что радовало Всеволода Рудина и льстило его самолюбию, — он оказался завсегдатаем артистических кафе, перезнакомился со многими художниками и скульпторами и стал среди них своим человеком. Конечно, для компаний пожилых, семейных людей он подходил мало. Зато молодежь художественных вузов и училищ, особенно та ее незначительная часть, которая больше увлекалась ресторанами и танцульками, чем учением и трудом, охотно приняла в свою среду этого белокурого красавца. Денег он не жалел, от водки и коктейлей не отказывался, буги-вуги и рок-н-ролл танцевал заправски, в общем оказался «своим в доску».

Так Всеволод Рудин «приобщился» к искусству. Так он узнал быт богемы и однажды, под утро, после вечеринки в квартире одного из модничающих хлыщей, был провозглашен рыцарем Бахуса и сыном Богемы.

— Ну, а где же твои творения? — спросил как-то Семен Фодорович, всматриваясь близорукими глазами в помятое, вспухшее после ночной попойки лицо сына. — Стоять голяком и демонстрировать свои телеса, торс и всякие бицепсы-трицепсы — заслуга невелика. Сам-то ты...

— Он уже задумал, — поспешила вмешаться Серафима Петровна. — Он готовится...

— Где? В ресторанах? — Семен Федорович иронически хмыкнул. — Все дегустируешь?

Всеволод молчал. Болела голова, глаза слипались, хотелось спать, и он не собирался вступать с отцом в неприятную дискуссию. Снова выручила мать.

— Севочка начал работать с одной известной скульпторшей, очень интересной дамой, и она сказала, что у него есть задатки.

— Гм... Задатки?.. Он получил от нее задаток, аванс?

— Не придирайся к словам, ты же сам знаешь, что у мальчика есть задатки. А эта дама... Севочка, как ты называл ее?

— Пронина, — осипшим голосом отозвался «Севочка». — Татьяна Николаевна Пронина.

— Она лауреат?

— Кажется.

— И жена известного художника?

— Вроде.

Сыну надоел родительский допрос, и он издевательски осведомился:

— Еще вопросы есть?

— У меня вопросов нет, — заявил Семен Федорович, резко повернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

***

Коренастый, приземистый человек в рубашке из серого холста был совсем не похож на знаменитость. Широколицый, курносый, с затаенной мужицкой хитринкой в узких прищуренных глазах, он держал себя просто, ходил вразвалку и, разговаривая, рассекал воздух короткими толстыми пальцами.

Да и в комнате, где находился Андрей Андреевич, не было и в помине пресловутого художественного беспорядка. Строгие стеллажи книг, небольшой, аккуратно прибранный письменный стол в проеме между двумя итальянскими окнами, две превосходно выполненные картины на стенах и очень простые низенькие стулья, на одном из которых удобно устроился следователь.

... — Правильно, Андрей Андреевич, — говорил хозяин, попыхивая короткой трубкой, — не навели мы еще порядка у себя в «датском королевстве». Бывает и так, что рядом с человеком, отдающим всего себя искусству, вышагивает этакий ловкий «творческий» частник, делец. Есть у нас, чего греха таить, и начетничество, и подхалимство, и культ личности маститого, и моральный спад. В общем, полный набор...

— Крепко вы... — улыбнулся Кравцов.

— А что, разве не так? Сколько еще несовершенного во многих группах-студиях. А наши начинающие художники и скульпторы? Они ведь не сразу попадают в творческие союзы. Подолгу работают и живут вне коллектива, сами по себе. Настойчивые, волевые, подлинно талантливые из них вырастают в самостоятельных мастеров, а кое-кто так и остается в «кочующем таборе». Работают по частным договорам, ищут, где побольше подработать, урвать. Кто послабее, да похлибче, того засасывает низкопробная богема. Начинаются заскоки, выверты, а по существу уходят эти люди со столбовой дороги настоящего искусства. К счастью, таких у нас немного, но они есть.

Андрей Андреевич вспомнил свое посещение выставки, услышанные там разговоры, хотел задать вопрос, но сдержался.

— Художественные училища не могут принять и охватить всех желающих, — продолжал хозяин. — Начинаются поиски боковых путей, попытки проникнуть в искусство с черного хода. Мы должны в ножки поклониться, — горько усмехнулся он, — всем тем папам и мамам, которые в школьных рисунках своих деток — какой домик, какая лошадка! — уже видят «гениальные» творения и предначертания судеб.

Это было знакомо Кравцову. Слова известного художника лишний раз подтверждали горькую правду о жизни и падении Всеволода Рудина. И будто прочитав мысли посетителя, художник продолжал:

— Мне не выпало «чести» работать с Рудиным, но я о нем слышал, как о нагловатом и опустившемся парне. Зато Пронину знаю лучше. Способный человек, ничего не скажешь. Правда, неуравновешенная, экспансивная. В прошлом у нее была трудная жизнь. В детстве она потеряла родителей, воспитывалась у тетки, женщины своенравной, крутой. Очень рано вышла замуж. Вроде ладно жила с мужем, и на тебе, пришла же такая беда. Подробностей не знаю, так как личной дружбы с Прониной не поддерживал.

Трубка потухла. Пока хозяин был занят поисками спичек, Андрей Андреевич подумал, что его сегодняшний визит тоже оказался весьма полезным. Пусть в свете следственных материалов визит не принес ничего нового. Характеристики Прониной и Рудина, подобные тем, какие только что дал художник, он уже слышал. Но атмосфера, окружавшая обвиняемую и потерпевшего, воздух, которым они дышали, люди, с которыми шли, все это стало для Кравцова куда более ясным чем в начале следствия.

Провожая гостя, хозяин как бы вскользь заметил:

— А вы не первый, кто спрашивает меня о Рудине.

— Кто же еще? — удивился Кравцов.

— Был товарищ, — улыбнулся тот и добавил: — За представителями искусства установилась дурная слава, будто они не держат язык за зубами. Не хочу, чтобы и обо мне вы так же думали.

Простились сердечно. Возвращаясь в прокуратуру, Андрей Андреевич силился догадаться, кто еще, кроме него, спрашивал о Рудине, да так и не смог. «Ладно! — решил он, наконец. — Кто захочет получить какие-либо справки о нем, обязательно свяжется со мной».

— Ну, как дела? — встретил Кравцова Бондарев, когда тот вошел в его кабинет.

Внимательно выслушав короткую информацию следователя, прокурор покачал головой:

— Трудным путем идешь, Андрей Андреевич. А не думал о том, что, может быть, дело не стоит того? Ты вот пласты поднимаешь, а оно как на ладошке. Открытое, бери! — Заметив, что Кравцов собирается возражать, Бондарев усмехнулся. — Кремневый ты, мне это нравится. Ладно, действуй, да чаще на календарь поглядывай. Ни о каком продлении сроков и разговора не может быть. Учти!

Предположение Кравцова подтвердилось. Примерно через два часа после возвращения в прокуратуру ему позвонил сотрудник Комитета государственной безопасности, назвавшийся капитаном Стрешневым.

— Мы тоже интересуемся Рудиным. — Голос у капитана был молодой и звонкий. — Только ваш потерпевший у нас выступает в несколько иной роли. Ну, да это не телефонный разговор. Знаете что, давайте встретимся.

Кравцов охотно согласился, по был удивлен, когда капитан предложил место встречи — один из многоэтажных домов возле Курского вокзала, в комнате на первом этаже, где размещен районный штаб народной дружины.

Дружина! Как нельзя лучше подходило это слово к людям, собиравшимся здесь каждый вечер. Комсомольцы-железнодорожники, парни и девушки с предприятий и из учреждений района, студенты вузов и техникумов, только что занимавшиеся в аудиториях и библиотеках, — все они составляли действительно дружный, сплоченный коллектив. Участие в работе дружины, активная помощь милиции стали для многих из них нерушимым общественным долгом. Красные повязки на рукавах теперь ежевечерне можно было видеть на улицах и скверах, на вокзале и возле вокзала, у подъездов кинотеатров. Все лучше и лучше дружинники осваивали район, изучали быт тех людей, которые, по словам заместителя начальника штаба дружины — студента института инженеров транспорта Прохватилова, были их «постоянными клиентами».

Навстречу Андрею Андреевичу поднялся высокий черноволосый мужчина, до этого оживленно беседовавший с дружинниками.