Закончив чтение, Кравцов минуту посидел в задумчивости, потом поправил свои тяжелые очки и встал из-за стола. Нет, его путь правилен. Да и Бондарев вынужден будет согласиться. Этого, в конце концов, требуют интересы дела.

***

Как продолжать? Андрей Андреевич понимал, что повторять допросы Прониной, Рудина и свидетелей не имело смысла. Снова и снова ворошить печальную трагедию распавшейся семьи? К чему? Нужно найти иные, еще неизведанные пути проникновения в самую сердцевину этой истории и убедиться, что тревога была не напрасной. Иначе придется сознаться в своем бессилии, в ошибке...

Кравцов медленно шел в прокуратуру, рассеянно поглядывая на встречных пешеходов и проносившиеся мимо машины. В эти утренние часы «пик» Москва казалась особенно переполненной, шумной, разноцветной.

Андрей Андреевич задержался на краю тротуара, дожидаясь, пока погаснет красный глаз светофора и загорится зеленый. Недалеко от него остановилась голубая машина с шахматными клетками на дверцах, и из окна высунулась голова шофера.

— Здравствуйте, товарищ начальник. Не узнаете?

Кравцов взглянул на улыбающееся лицо и сразу узнал первого свидетеля по делу Прониной — Василия Степановича Гудкова.

— Здравствуйте, товарищ, — сдержанно ответил он, — Несете утреннюю вахту?

— Наше дело такое... Ехал на стоянку, заметил вас и захотел кое-что сказать. Насчет той самой мадамочки, которую я привез в милицию.

— Тогда, может быть, подъедете ко мне, в прокуратуру?

— Зачем у вас зря дорогое время отнимать? В одну минуту я вам все выложу.

— Пожалуйста.

— К делу самому мой разговор отношения не имеет. Так что извините... Но я, знаете, вчера с экскурсией был на художественной выставке. Вместе с женой. Культурно отдыхали, как говорится. И там я случайно увидел, знаете что? Скульптуру... А под ней табличка с фамилией. Прочитал и обомлел. Пронина, Татьяна Николаевна! Гляди, говорю я Маше, жене моей, это та самая Пронина, что ножом пырнула... И вот теперь все время думаю: как же так получается? У этой гражданочки талант, вон какие вещи делает, и вдруг — ножом... Любопытно все-таки... Хитро жизнь устроена. Ну, извините, что задержал...

— До свиданья, — машинально сказал Кравцов и неожиданно крикнул вдогонку отъехавшему Гудкову: — Спасибо! Большое спасибо!

Гудков не слыхал возгласа Кравцова, да и вряд ли понял бы в эту минуту, за что благодарит его следователь. А тот словно преобразился. Как же эта мысль не пришла в голову раньше? Конечно, надо посетить выставку, посмотреть работы Прониной, шире и обстоятельнее познакомиться с людьми из мира искусства, с атмосферой, царящей там. Тогда обязательно появится тот новый подход к делу, которого ему так не хватает.

Уже дойдя до здания прокуратуры, Кравцов несколько поостыл. Он с горечью должен был сознаться самому себе, что и в живописи, и в скульптуре разбирается весьма слабо. И вообще вопросами искусства, тем более изобразительного, всегда интересовался мало. «Вот поэтому ты и оказался беспомощным, не смог проникнуть в незнакомый тебе мир, — упрекнул себя Кравцов. — Профан, а хочешь докопаться...» И он решил прочитать хотя бы самое важное, что помогло бы ему точнее представить себе задачи и главное направление советского изобразительного искусства.

Несколько часов провел он в библиотеке, просмотрел искусствоведческие журналы, подшивки газеты «Советская культура», сделал кое-какие выписки.

«Вот и весь мой университет искусств, — не без иронии подумал Кравцов, пряча блокнот. — Во всяком случае, будем считать, что начальную, подготовительную ступень я перешагнул».

В первом зале Художественного салона Андрей Андреевич долго и внимательно разглядывал картины и рисунки. Они висели на стенах с белыми обоями, привлекая внимание то нежными акварельными тонами, то резкими мазками застывших масляных красок. Каждая картина отличалась от другой и манерой письма, и сочетанием тонов, и оригинальной темой...

В соседнем зале — портреты. Академик с лицом мыслителя. Крупная голова сталевара со сдвинутыми на лоб синими защитными очками. Доярка, дважды Герой Социалистического Труда. Студент с книгой... В середине каждого зала возвышались скульптуры. Атлет перед прыжком. Группа молодых подпольщиков с гранатами и листовками. Знакомое всему миру лицо первого космонавта Юрия Гагарина...

Кравцов не торопился. Прежде чем найти скульптуру Татьяны Прониной, ему хотелось освоиться с обстановкой и глубоко впитать в себя впечатления от всего увиденного. Он как бы готовился к встрече с самым главным, ради чего, собственна, и пришел сюда.

По залам не спеша двигались люди и шепотом переговаривались. Кравцов уже в силу привычки наблюдал и за посетителями салона. Они казались очень разными, непохожими друг на друга. Многие подолгу стояли у картин или скульптур, надевали и снимали очки, отступали на несколько шагов назад, снова приближались, обменивались короткими фразами со своими спутниками, делали пометки в записных книжках. Но были и иные посетители: какие-то парни с бакенбардами и бородками, в длиннополых клетчатых рубахах и узеньких брючках, смазливые, ярко накрашенные девицы в пестрых коротких платьях. Эти громко разговаривали, перебрасывались шутками, вдруг начинали хохотать, и тогда на них оборачивались остальные посетители и удивленно пожимали плечами. Видимо, этих модников мало интересовала живопись или скульптура, но чувствовали они себя здесь свободно, вели бесцеремонно. «Праздношатающиеся, — подумал Кравцов, подавляя в себе чувство раздражения. — Кто они, чьих родителей чада? Какими дорогами идут в жизнь?..»

Так, мысленно беседуя с самим собой, Кравцов подошел к скульптуре Прониной. На широком постаменте возвышалась мощная мужская фигура в рабочем комбинезоне. В вытянутых сильных руках рабочий держал глобус — земной шар, — а с его поверхности устремлялась ввысь ракета — конусообразная сигара с серебристым оперением. Вдохновенный взгляд человека провожал в полет ракету, и словно сам этот человек, ожив в граните и наполнив его живой плотью, рвался вперед за творением своих рук, своего разума. Скульптура так и называлась: «Торжество разума».

Кравцов взглянул на дату. «Больше года назад закончила Пронина эту работу, — с неосознанным удовлетворением подумал он, любуясь отлично сделанной скульптурой. — То есть тогда, когда ее силы, ее талант еще не были растрачены, душа не опустошена и до нынешнего финала было далеко». Андрей Андреевич несколько раз обошел вокруг скульптуры. Облик творца ракеты был ему знаком. Конечно же, Прониной позировал Рудин. Его крупная, атлетического склада фигура, его черты лица — прямой нос, полные губы, выдающийся вперед упрямый подбородок, курчавые волосы... Глядя на молодого, полного жизненной энергии натурщика, Пронина облекала его в одежды своей творческой фантазии, щедро наделяла внутренним горением, облагораживала, возвышала. И вот — «Торжество разума», талантливое произведение, которое по праву приковывает к себе внимание посетителей салона.

«Значит, в искусстве можно лицемерить? — размышлял Кравцов. — Это похоже на двойную жизнь. В творчестве подниматься до больших высот, рваться в будущее, а в личной жизни оставаться обывателем, человеком вчерашнего дня? Нет, на лицемерии далеко не уедешь и долго на высоте не удержишься. Подлинной правды и подлинного мастерства в искусстве достигнет только тот, кто и сам — в жизни, в быту, в мыслях, в идеях — идет дорогой правды. Моральный урод, опустившийся человек не сможет стать мастером. Разрыв между творчеством и внутренним миром художника ведет к провалу. Пронина, скатившись в пьяное болото, потеряв веру в жизнь, не сумеет сегодня создать произведение, равное «Торжеству разума». И Рудин... Что у него за душой? Какие цели волнуют его, какие идеи зовут? Да и есть ли у него вообще какие-нибудь идеи?..»

Громкий разговор двух «модных» юношей привлек внимание Кравцова. Юноши остановились возле скульптуры «Торжество разума» и, не стесняясь, вспугивая строгую и торжественную тишину, перебрасывались замечаниями, репликами.

— Ну, как? — спросил длинноногий парень в пятнистой рубашке навыпуск. — Как тебе нравится эта штучка?

— Неоригинально! — пробасил в ответ круглолицый с бородкой, помахивая зажатой в руке курительной трубкой. — Слишком все ясно. Выпирает тенденция.

— Да, скучновато и примитивно, — согласился пятнистый. — Теперь нужны вещи, опрокидывающие старые представления об искусстве.

— Прониха еще держится за реализм. И забывает о задачах чисто эстетических.

Кравцова неприятно поразило слово «Прониха», и он готов был одернуть развязных молодцов, но сдержался.

— Профессионально, конечно, сделано неплохо, — снисходительно заметил пятнистый. — Но все ясно с первого взгляда. Значит, легко можно заменить фотографией. Еще Ренуар говорил, что если вы можете объяснить картину — это уже не произведение искусства.

Фамилию Ренуара он произнес медленно, в нос.

— Старик был прав, — подтвердил юнец с трубкой и неожиданно переменил тему: — А Севка Рудин ишь куда залез. Есть-пить надо, вот он и воплощает, так сказать.

— У него Прониха теперь во, в кулаке, — хихикнул пятнистый. — Будь уверен, скоро он ее наставит на путь истинный.

— Да, Севка не промах. Он действует точно... Математика!

Оба «ценителя» вялой, шаркающей походкой отошли от скульптуры, а Кравцов еще долго стоял на месте, стараясь уяснить, осмыслить услышанное. Его заинтересовали слова пижона с трубкой: «Севка не промах. Он действует точно». Что означают эти две фразы? Имеют ли они какое-нибудь отношение к случившемуся на Садовой улице, к следствию, которое он ведет?

***

В трехкомнатной квартире на Садовой семья Рудиных проживала несколько лет. «Мы здесь с незапамятных времен», — скучающе и томно говаривала мать, Серафима Петровна, забывая, что громадные многоэтажные дома вдоль широкой магистрали — от Курского вокзала до Колхозной площади — выросли не так уж давно, а до этого Рудины жили в деревянном ветхом домишке на Новорязанской улице.

Семен Федорович Рудин, ученый-географ, в свое время немало постранствовал, написал несколько исследований и монографий, а в последние годы путешествовал только по картам и атласам, не выходя за пределы собственного кабинета. Зарабатывал он прилично, имел дополнительные доходы: гонорары за книги, статьи, консультации и лекции по путевкам Общества по распространению политических и научных знаний. На жизнь хватало с лихвой, но Серафима Петровна, всегда стремившаяся «блистать в обществе», охваченная трудно излечимым недугом бессмысленного накопления вещей и увеличения цифр на сберегательной книжке, постепенно заразила и супруга. Сначала он сопротивлялся: «Ну зачем мне эта лишняя нагрузка?.. Не буду писать методичку, у меня своей работы хватает...» Но Серафима Петровна делала страшные глаза, укоряла мужа в лености, в нежелании позаботиться о благополучии семьи, и Рудин, махнув рукой, сдавался. А когда жена покупала себе шубу (третью по счету), а ему «боярскую» шапку или неожиданно притаскивала в дом блестящую «горку» для посуды или шкафчик из красного дерева с замысловатыми инкрустациями, Семен Федорович удовлетворенно потирал руки: «Нда-а, вещичка славная... Похоже на то, что я видел у сэра Грейли в Лондоне». Это звучало высшей похвалой в адрес неутомимой, заботливой супруги.

Сева был единственным сыном Рудиных, и Серафима Петровна, экспансивная, молодящаяся женщина, не лишенная той «сумасшедшинки», которой часто страдают матери единственного ребенка, превратила своего сына в этакого божка, которому самозабвенно поклонялась. С грудного возраста Севочка был, конечно, самым красивым, самым умным ребенком. Ему разрешалось все. «Севочка хочет... Севочке нужно...» И тут уж нежная мамаша превращалась в жадную стяжательницу и покорную рабыню. Ради удовлетворения желаний и прихотей сына она готова была извести и себя, и мужа.

Семен Федорович тоже любил сына, но предоставил все заботы о «наследнике» жене и был рад, если его лишний раз не тревожили ни сногсшибательной новостью, вроде: «Севочка сегодня ясно сказал: кошка бяка» (это в трехлетием возрасте), ни удручающим, патетическим воплем: «Учитель опять придирается к ребенку! Сегодня ему по истории поставили двойку» (это в тринадцатилетнем возрасте). А когда Серафима Петровна, отрывая супруга от раздумий о причинах передвижки льдов в Арктике, влетала в кабинет и оповещала: «Севочка хочет фотоаппарат!.. Севочке нужны часы!..» — Семен Федорович отбивался единственным, давно испытанным способом: выдвигал ящик письменного стола и молча указывал жене на пачку денег. «Бери, мол, по, ради бога, уходи скорее».

Два года назад Семен Федорович, благополучно перенеся инфаркт миокарда, вышел на пенсию. Ему уже стукнуло 65 лет, и он благоразумно решил отдохнуть и поберечься. К этому времени у Рудиных, неподалеку от станции Переделкино, усилиями Серафимы Петровны по-, явилась дача, обнесенная крепким, с железными пиками, забором, за которым зеленели сад и огород. К собственному удивлению Семен Федорович начал остывать к географии, зато все больше и больше увлекался «приусадёбным хозяйством», живо интересовался количеством собранных овощей, яблок, слив, придирчиво проверял цены на помидоры и огурцы и ухитрялся сбывать свою продукцию на местном рынке.

Тем временем Всеволод вымахал в рослого, крепкого парня с красивым, краснощеким лицом, с голубыми, насмешливыми глазами и резкими, грубыми манерами. Школу закончил с трудом, так как физике или истории предпочитал футбол и товарищеские вечеринки. Но аттестат зрелости все-таки «выцарапал», положил его на стол перед растроганной мамашей и получил за это в подарок модно сшитый костюм и лакированные туфли с узкими, острыми носами.

Молодой Рудин попытался было поступить в институт кинематографии, но на экзаменах провалился. Вздумал исправить первую неудачу «проскоком» в Художественный институт имени Сурикова, по опять не прошел по конкурсу. Поступить на работу? Нет, это исключается... «Грязная работа» не для пего, он родился на свет совсем не для того, чтобы рано просыпаться, по семь часов стоять у станка и пачкать руки в машинном масле. «Пусть вкалывают другие!»