На допросах Пронина вела себя странно: то отказывалась отвечать на вопросы и требовала поскорее судить, ее, то начинала громко и возбужденно говорить, раскрывая самые интимные стороны своей жизни. То замкнутая и озлобленная, то плачущая и до цинизма откровенная, она действительно производила впечатление истеричной женщины с надломленной психикой. И Кравцову, наблюдавшему эти скачки в ее поведении, иногда становилось не по себе. Он испытывал двойственное чувство: и жалел, и сердился на нее.

Итак, чем же располагал следователь?

Татьяна Николаевна Пронина — скульптор, автор многих, положительно отмеченных критикой, произведений. Да и сейчас, как с гордостью и горечью сказала она, в художественном салоне выставлена ее последняя скульптура «Торжество разума». Пронина живет в отдельной однокомнатной квартире, возле которой сделана небольшая пристройка, оборудованная под мастерскую.

Ее муж, художник Гребнев, с которым она прожила двенадцать, с ее слов, счастливых лет, ушел от нее в прошлом году. Ушел потому, что иного выхода у него нс было. Слишком трудными и бессмысленно дикими оказались последние месяцы их совместной жизни. Все пошло кувырком, все хорошее, счастливое, что было у них до этого, оказалось сломанным, растоптанным. Почему? Кто в этом виноват? Георгий Святославович Гребнев никого ни в чем не винил и интимных сторон своего неудачного брака касаться не хотел. Видимо, ему было трудно и стыдно отзываться о своей бывшей жене плохо, неуважительно. А Татьяна Николаевна безразлично, тоскливо твердила одно и то же: «Так сложилось... Прошлого не вернёшь... Я сама виновата...»

Вспоминая беседы с Прониной, Гребневым, с их родственниками и знакомыми, Кравцов смог представить себе причины распада этой семьи.

Гребнев и Пронина вместе учились в художественном институте, полюбили друг друга и поженились. Жизнь складывалась удачно. Молодых супругов— художника и скульптора связывала общность творческих устремлений, картины Гребнева и скульптуры Прониной пользовались успехом, приятели из Союза художников поддерживали советами и дружеской критикой. И часто до полуночи светился огонек в квартирке на улице Сурикова, где любили собираться бывшие студенты-однокурсники, уверенно входившие ныне в мир искусства. И даже когда у Георгия и Тани появился «молодец-удалец» Николка, компания друзей не уменьшилась: сюда приходили и холостые, и женатые, радуясь семейному снастью Гребнева и Пропипой.

Года полтора назад Прониной потребовался натурщик. Кто-то из знакомых порекомендовал высокого, статного парня — Всеволода Рудина. «Настоящий атлет, нибелунг, отличная фигура, мышцы так и играют, позирует охотно и много, никогда не устает».

Рудин появился в мастерской Прониной. «Великолепный экземпляр», — подумала она, окидывая нового натурщика профессиональным взглядом и оценивая его внешние данные — большую голову с белокурыми курчавыми волосами, широкие плечи, мощный торс, крепкие ноги. Вскользь поинтересовалась биографией парня. Окончил десятилетку, собирается стать скульптором, постоянного места работы не имеет, кочует от художника к художнику, позировал даже маститым. «Что ж, все в порядке, завтра начнем...»

Это завтра стало началом распада семьи. Очень скоро Татьяна Николаевна увлеклась своим двадцатитрехлетним натурщиком; увлечение переросло в любовь, в слепое преклонение перед «кумиром». Завязался неприглядный роман, в котором истеричная страсть тридцатилетней женщины столкнулась с грубой физической силой и наглостью знающего себе цену парня. Рабочие сеансы заканчивались выпивками — тут же, в мастерской — или поездками в рестораны и за город. За выпивками и кутежами последовали ревность, споры, взаимные оскорбления и даже драки. Но любовники быстро мирились и почти в открытую продолжали вести разгульный образ жизни. Чтобы покрепче привязать к себе Рудина, Татьяна Николаевна сделала его своим соавтором, включила его фамилию в договора на заказанные ей работы, что сразу же сделало Рудина обладателем солидных гонораров. Не довольствуясь гонорарами, он постоянно требовал от Прониной денег — на машину, на тотализатор, на выпивки — и в ответ на слабые попытки отказать ему, грубо вырывал из ее рук сумочку, хлестал по щекам, угрожал, что бросит «старуху».

Гребнев много раз просил жену одуматься, порвать с Рудиным, не губить себя, свой талант, семью. Некоторые из самых близких друзей тоже пытались образумить Татьяну, но успеха не добились. Иные из прежних друзей предпочли не вмешиваться: дело личное, семейное, неудобно как-то... И перестали наведываться на улицу Сурикова. А вскоре оттуда уехал и Гребнев, подавший заявление о разводе. Последнее время в некогда уютной квартирке сиротливо коротал время подавленный и напуганный школьник Коля Гребнев. Из мастерской мать приходила растрепанная, нечесанная, от нее пахло вином или водкой; следом за ней вваливался огромного роста дядя, плюхался на папин диван, дымил сигаретами и оглушительно храпел.

Так распалась хорошая, дружная семья. Так началась трагедия Татьяны Прониной.

...В комнате следователя стало темнеть. Кравцов взглянул в окно: черные лохматые тучи нависли над домами. Загрохотала железная колесница, высекая ослепительно яркие пики молний. Они раскололи тучи, и из их трещин на землю хлынули потоки воды. Крупные капли забарабанили по стеклам, окно пришлось закрыть. Включать электричество не хотелось, и Кравцов стал расхаживать по комнате, освещаемой вспышками молний.

Да, так началась трагедия Прониной, продолжал свои рассуждения, свой внутренний монолог Андрей Андреевич. Но кроме трагедии личной, семейной —- налицо уголовное преступление. Талантливая, красивая, но преждевременно стареющая женщина-скульптор ударила ножом любимого человека — натурщика и соавтора. Любимого ли? Всегда ли любовник становится по-настоящему любимым? Скорее всего здесь была иллюзия любви, этакий эрзац чувств...

На допросах Пронина ничего толком не объяснила. Не хотела или не могла. «Что объяснять? Я во всем призналась, нож у вас, Рудин в больнице... Заранее обдуманное намерение? Нет, что вы, такого намерения у меня в тот вечер не было. Впрочем, раньше я подумывала о каком-нибудь выходе, который развязал бы все узелки. Любовь?.. Ах, разве можно объяснять чувства? Я и сама не знаю теперь, что такое любовь... Все грязно, фальшиво... Отпустите меня, пожалуйста, отдохнуть... Я так устала, так измучилась...»

Гром затих, ливень, прошумев и исхлестав тротуары, кончился так же внезапно, как и начался. Кравцов снова распахнул окно. В комнату ворвался свежий, влажный воздух. Андрей Андреевич несколько раз глубоко вздохнул и стал запирать ящики письменного стола. Он решил сейчас же, не откладывая, поехать в больницу и еще раз переговорить с Рудиным. Может быть, тот все-таки станет более откровенным?

...Дежурный врач, выслушав просьбу следователя, предложил подождать.

— Я сейчас справлюсь о состоянии и самочувствии больного. Присядьте, пожалуйста.

Через несколько минут врач вернулся и протянул Кравцову халат, что означало разрешение посетить Рудина.

— Разговор должен быть коротким. Больному лучше, однако волновать и утомлять его опасно. Прошу вас, не больше десяти-пятнадцати минут. Сестра, проводите товарища в девятую палату.

Всеволод Рудин, бледный, осунувшийся, лежал на спине, положив поверх легкого одеяла большие длинные руки. Его взгляд был спокоен и невозмутим. Приход Кравцова он встретил слабой иронической улыбкой: разговаривать со следователем ему совсем не хотелось. Но раз тот пришел («служба его гонит!») надо поскорее закончить это неприятное свидание.

— Как вы себя чувствуете, Всеволод Семенович? — осведомился Кравцов, сразу угадавший его настроение.

— Ничего, спасибо... Жив буду — не помру.

— Что говорят врачи?

— Говорят, что до свадьбы все заживет. Только сроки свадьбы еще неизвестны. Но вас, очевидно, эта тема меньше всего интересует?

— Когда вы поправитесь, побеседуем с вами и насчет свадьбы. Смогу даже поделиться личным опытом. А сегодня мне хотелось бы услышать от вас...

— Знаю, знаю, — перебил Рудин. — Но ничего нового сказать но могу. — Он устало прикрыл глаза, потом испытующе поглядел на следователя и продолжал: — В прошлый раз вы говорили, что, возможно, было покушение на убийство или что-то в этом роде... Все это не так и не то. Какое тут покушение! Обвинять в этом Татьяну Николаевну смешно и, простите, глупо... — Рудин снова сделал паузу. — Просто поссорились мы... Крепко поссорились... Почему? Женская ревность, бессмысленные упреки... Я обозлился, грубо оскорбил ее... любимую женщину... Даже ударил... А она, в припадке ревности, схватила попавшийся под руку нож... Собственно, виноват я... Получил по заслугам.

— Все-таки мне важно знать подробности. В чем она упрекала вас, что дало вам повод оскорбить ее, а ей — ударить вас ножом?

— Не стоит об этом говорить... Поссорились — и все. А если вам нужно для всяких там формальностей... Я ведь числюсь потерпевшим?.. Так запишите, а я подпишу, что от обвинений в адрес Прониной отказываюсь и не имею к ней никаких претензий.

Пятнадцать минут истекли, разговаривать откровенно, по-душам, Рудин явно не желал, и Кравцову пришлось распрощаться, так ничего и не добившись.

...Как и предполагал следователь, Пронина выслушала заявление Рудина безразлично, глядя куда-то в сторону.

— Так ли это? — устало переспросила она. — Пусть будет так... Я согласна... Мне все равно. О, боже, когда все это кончится!..

Недавняя возбужденность и истеричность сменилась у нее тяжелой апатией, которая наглухо закрыла следователю доступ к сердцу и разуму этой женщины.

***

Прокурор Дмитрий Иванович Бондарев, пятидесятилетний мужчина, любил говорить рублеными, отрывистыми фразами, иногда был излишне резок, но всегда правдив и прямолинеен. Правда, кое-кто в прокуратуре считал его прямолинейность и безапелляционность суждений упрямством. Но дело обстояло иначе. В течение последних лет прокурору Бондареву приходилось работать главным образом с людьми, которые были значительно моложе его. Эти люди приносили с собой в следственную работу задор, кипучесть молодости, но у них но хватало житейского опыта. И прокурор, веривший в точность и непогрешимость своих определений и выводов, зачастую пытался «попридержать» молодых работников.

Дмитрий Иванович считал, что в каждом деле надо искать главное, не затрачивая слишком дорогое время на поиски второстепенных, необязательных деталей. Он рассуждал так: «Важен факт, а не то, что вокруг да около. Наша задача — раскрыть обстоятельства преступления, собрать доказательства и дать суду не рассуждения вообще и по поводу, а точные данные. Иначе мы из стража законности превратимся в институт исследования человеческой психологии». Трудно было возражать против этих точных и, казалось бы, бесспорных формулировок. Однако вдумчивые и пытливые сотрудники прокуратуры усматривали в них некоторую узость оценок. К этим людям принадлежал и Кравцов. Он уважал Бондарева за прямоту, честность и доброжелательность, но нередко «схватывался» с ним по отдельным вопросам.

Так было и на этот раз. Андрей Андреевич предвидел, что его доклад по делу Татьяны Прониной вызовет определенные возражения и заранее приготовился к ним.

Выслушав Кравцова, Бондарев удовлетворенно кивнул головой и даже не стал просматривать протоколы.

— Тем лучше, дорогой мой. Значит, все ясно. К сожалению, довольно частая история. Алкоголь, ссора, драка. В результате — поножовщина. Обидно, что это люди из мира искусства. Что делать, видно, там еще бытует богема.

— Я не уверен, что удар ножом — результат только пьяной ссоры, — осторожно возразил Кравцов. — И потом... Богема же не типична для советской творческой интеллигенции...

— Зачем же обобщать, дорогой Андрей Андреевич! Я этого тоже не думаю, но в семье не без урода. Нам с вами это особенно хорошо известно. А здесь — яснее ясного. Много денег, мало идей. Вы же сами только что изложили все факты.

— Изложил. Факты бесспорные. Но за ними кроется еще что-то пока нам не известное. Мы собрали все, лежащее на поверхности, а вглубь...

— О какой глубине вы говорите? — перебил Бондарев. — Если нужно углубиться, чтобы внести большую ясность в следственное дело, пожалуйста, углубляйтесь, но изучать душу Прониной, разбираться в недостатках воспитания Рудина, рассматривать в микроскоп червоточину кое у кого из их окружения — это ни к чему. Пусть этим занимаются Министерство культуры и партийные органы.

— А мы разве не партийный орган? — Кравцов перехватил удивленный взгляд прокурора и тут же поправился: — Формально мы не партийный, а государственный орган. Но весь дух, так сказать...

— Дух, дух, — нахмурился Бондарев. Он вытер белоснежным носовым платком заблестевшую от пота лысину и добавил: — Это прописные истины. А следствие есть следствие.

— Мне бы хотелось еще многое уяснить, уточнить. Меня смущает рыцарский жест Рудина, оправдывающего Пронину, как смущает и безразличие самой Прониной.

— Да, все это любопытно, — согласился, наконец, Бондарев. — Но смотрите, Андрей Андреевич, как бы психологические изыскания не увели вас в сторону. Мы связаны сроками.

С чувством тревоги ушел Кравцов из кабинета прокурора. Он понимал Бондарева, но не мог полностью согласиться с ним. «Поссорились, подрались...» Как дошли до такой жизни молодой человек и талантливая женщина-скульптор? Что кроется за их безразличием, недоговоренностью, нежеланием выносить сор из избы? Не является ли этот конкретный случай частью какой-то важной общественной проблемы, мимо которой нельзя пройти?

Андрей Андреевич снова стал перечитывать следственные материалы. Их было немного. Но чем внимательнее вчитывался он в каждую страницу, в каждую фразу, тем явственнее ощущал потребность ответить на некоторые возникающие у пего вопросы. И крепла уверенность, что за личными дрязгами, ревностью, пьяной ссорой и ударом ножа кроется нечто большее, что-то посерьезнее простой драки, и он не может, не имеет права закончить дело раньше, чем выяснит все до конца.