ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР. Площади и улицы Москвы, накаленные за долгий день палящими лучами июльского солнца, медленно остывали, как бы нехотя отдавая собранное в камне и асфальте тепло. Многомиллионный шумный город, славно потрудившись, постепенно затихал, засыпал. В окнах гасли огни, замолкали звонкоголосые радиоприемники. По мостовым изредка проносились, подмигивая фарами равнодушным светофорам, автомобили да спешили по домам запоздалые прохожие. И только влюбленные пары, словно не замечая времени, не спеша . брели навстречу новому дню.
Водитель такси Василий Степанович Гудков посмотрел на светящийся циферблат. Время смены кончилось, можно ехать в парк. Пройдет не больше тридцати-сорока минут, Василий Степанович сдаст машину и отправится восвояси. Дома его ждет ужин, приготовленный заботливой Машей. Сын Валерка и дочь Нина уже давно спят: в каникулы они утомляются еще больше, чем в обычные школьные дни.
Гудков миновал Курский вокзал и включил третью скорость. Он и не подозревал, что произойдет через минуту-другую...
Из подъезда многоэтажного дома стремительно выбежала женщина. Несколько секунд она стояла на краю тротуара, тяжело дыша и всхлипывая. Потом увидела зеленый глазок такси, что-то крикнула и бросилась наперерез, размахивая руками.
Заметив приближающуюся фигуру, Гудков подосадовал на себя: почему не погасил глазок. Но тут же, предчувствуя недоброе, резко затормозил и распахнул дверцу. Вид женщины поразил его. Ее белая нейлоновая кофточка была смята, разорвана и покрыта темными пятнами. Искаженное судорогой лицо залито слезами, волосы растрепаны. В левой руке она держала маленький чемоданчик, а в правой — нож с тусклым лезвием.
Гудков понял, что перед ним не обычный пассажир и тревожно спросил:
— Что случилось?
Хриплый, срывающийся голос женщины заставил его вздрогнуть.
— Везите меня в милицию... Куда угодно... Я ударила ножом человека.
Василий Степанович выскочил на мостовую, отобрал у незнакомки нож и с чувством отвращения осторожно положил его в кабине на газету. Затем усадил женщину на заднее сиденье и захлопнул дверцу. Такси на большой скорости помчалось в милицию.
А в это же время к дому, из которого выбежала женщина с ножом, уже неслась, разрывая сигналами ночную тишину, машина скорой помощи с врачом и санитарами.
Через несколько минут в дежурную часть отделения милиции Гудков ввел, придерживая за локоть, женщину. Ноги ее подгибались, обильные слезы текли по лицу, тронутому легким загаром. Он посадил женщину на скамейку возле стены, подошел к барьеру, за которым сидел лейтенант милиции, и осторожно положил на стол дежурного газету с окровавленным ножом.
— Товарищ лейтенант... Привез гражданку... И вот это... — Он покосился на нож. — Вроде что-то приключилось...— И, как бывало в армии, закончил свой немногословный рапорт: — Шофер такси Гудков!
Лейтенант придвинул к себе за краешек газеты нож, взглянул на женщину и спросил:
— Где вы ее посадили? Когда?
— Только что, товарищ лейтенант. Ехал в парк по Садовому кольцу. Вижу, прямо под машину кидается, кричит что-то. Я остановился, увидел нож и понял, что дело нешуточное.
— Куда она собиралась ехать?
— К вам!.. Везите, говорит, меня в милицию, я человека ножом ударила...
Лейтенант вскочил со стула. Лицо его стало напряженным, сосредоточенным.
— Травкин, давайте ее сюда!
Стоявший у входной двери милиционер подошел к женщине и притронулся к ее плечу.
— Прошу вас, — сказал он, указывая на стул за барьером. — К дежурному.
Женщина вздрогнула, непонимающим взглядом обвела комнату и покорно поднялась. Лейтенант пододвинул ей стул и взял из рук чемоданчик.
— А вам придется подождать, — обратился он к шоферу.
— Что ж, придется, — отозвался Гудков и подумал, что Маша, наверное, не спит, и еще, пожалуй, начнет беспокоиться. Жаль, что в квартире нет телефона...
Лейтенант Смолин понимал, что первый допрос очень важен, его нужно провести немедленно. Но, с другой стороны, если эта женщина действительно ударила ножом человека, может быть того, истекающего кровью, еще можно спасти. И это сейчас главное. Надо действовать!
— Где вы были, гражданка? — спросил лейтенант.
— Где?.. У Севы... Всеволода Рудина...
— Телефон там есть?
— Есть...
— Назовите номер.
— Ах, боже мой, номер... Не помню... Нет, помню.
Женщина медленно, словно боясь ошибиться, назвала цифры. Лейтенант схватил трубку, прокрутил диск. Насупившись, ждал. Наконец-то!
— Квартира Рудина? — спросил Смолин. — Кто говорит?.. Семен Федорович? Вы отец Всеволода?.. Я из милиции. Что у вас там случилось?
Лейтенант внимательно выслушал невидимого собеседника и удовлетворенно проговорил:
— Хорошо. Значит, врач делает перевязку?.. Попросите его потом позвонить в отделение милиции. Запишите, пожалуйста, номер телефона...
Закончив разговор, Смолин облегченно вздохнул, положил на рычаг трубку. Теперь можно приступить к допросу. Но что это? Преступница, кажется, спит?
Он не ошибся. Женщина склонила голову на стол и, нервно вздрагивая, спала. Лейтенант потянул носом, уловил запах водки, брезгливо поморщился и потряс женщину за плечо. Она что-то пробормотала, открыла глаза, подняла голову.
— Вы приехали в милицию, гражданка, а не домой, — пояснил Смолин, — выспаться позже успеете, а сейчас попрошу вас ответить на несколько вопросов.
— Я знаю... Я сама просила... Арестуйте меня!..
Последние два слова она приговорила с плачущими, истерическими нотками в голосе, и Смолин перебил ее:
— У вас есть какие-нибудь документы? Паспорт?
— Нет... У меня ничего нет... Все, что было, ушло, исчезло, потеряно... Навсегда!..
— Вы потеряли паспорт?
Женщина потерла пальцами глаза и уже более осмысленно переспросила:
— Ах, паспорт? Он, наверное, дома...
— Как вас зовут? Кто вы?
— Боже, — простонала женщина, — у меня сейчас нет сил... Завтра... Я хочу спать...
— Гражданка, — как можно мягче произнес Смолин, — расскажите, что случилось, а потом мы дадим вам возможность отдохнуть и выспаться.
Женщина несколько секунд ожесточенно растирала щеки и глаза. Видимо, она боролась с сонливостью и пыталась привести в порядок свои мысли. Смолин терпеливо ждал. Ждал и Гудков, все время поглядывавший на ручные часы. Ему было интересно узнать, что за «птичку» он привез в милицию, и вместе с тем хотелось поскорее развязаться с этим неожиданным происшествием и отправиться домой.
— Как вас зовут? — повторил вопрос Смолин. — Я жду.
— А я уже ничего не жду, — громко сказала женщина, взглянула на свои грязные руки с покрасневшими, вспухшими пальцами и стала машинально приводить в порядок прическу. — Мне ждать уже нечего. Все прошло, как с белых яблонь дым.
Смолин мягко подсказал:
— О прошлом и будущем у вас еще хватит времени подумать. Давайте поговорим о настоящем. Как ваша фамилия?
— Да, вы правы. — Женщина словно очнулась от тяжелого сна и старалась сидеть прямо. — Паспорт вы найдете у меня в квартире, в верхнем правом ящике письменного стола. Фамилия моя — Пронина. Татьяна Николаевна Пронина. По профессии я скульптор...
Она поперхнулась, закашлялась и попросила воды. Пила долго, мелкими глотками. Стакан дергался в ее руке, вода расплескивалась на блузку.
Наконец, Пронина поставила стакан на стол и впервые взглянула на лейтенанта прямым и осмысленным взглядом.
— Сколько вам лет, молодой человек? — вдруг спросила она тихо и проникновенно.
— Двадцать четыре, если вас это интересует, — не задумываясь над смыслом вопроса, ответил Смолин.
— Двадцать четыре!.. — горестно повторила Пронина, и глаза ее опять наполнились слезами. — Ему столько же...
— Кому?
— Севе... Всеволоду Рудину... Самому близкому и дорогому мне человеку. А я его... ножом. Только что... Вот этим ножом.
Смолин еще ближе придвинул к себе нож и попросил.
— Расскажите, пожалуйста, но порядку, как все случилось?
Пронина покачала головой.
— Это слишком сложно... Слишком долго и утомительно рассказывать. А у меня нет сил. Ни капельки. Я устала... Я хочу спать.
Смолин и сам видел, что женщина еле сидит на стуле, глаза ее слипаются, и все же попытался еще раз вызвать ее на откровенный разговор. Но Пронина упрямо повторяла :
— Нет, пет... Главное я вам сказала. Я ударила ножом близкого мне человека... Больше я ничего сейчас не скажу. Просто не могу... Я очень хочу спать.
Женщина опустила голову на грудь и задремала.
Вести следствие по делу Прониной прокурор Бондарев поручил следователю Андрею Андреевичу Кравцову. Недавний студент, выпускник юридического факультета Московского университета, Кравцов уже на первых порах своей работы в прокуратуре зарекомендовал себя наблюдательным и сдержанным человеком. Он обладал редкой способностью терпеливо и внимательно слушать, никогда не повышал голоса и удивительно благотворно влиял на собеседника. Прокурор, уже познакомившийся с делом Прониной, резонно считал, что именно Кравцов сможет досконально выяснить существо дела «этой истерички». К тому же прокурор был убежден, что в общем-то дело заурядное, с явными и неоспоримыми доказательствами.
Да и сам Кравцов тоже, перелистав протоколы, составленные лейтенантом Смолиным, и заключение врача скорой помощи, сначала подумал, что все ясно, следствие пойдет «как по маслу» и займет всего несколько дней. Но уже после первой встречи с Прониной, после первых допросов свидетелей следователь почувствовал, что его представление о деле, вероятно, ошибочно. Обстоятельства дела, сами по себе бесспорные, входили в странное противоречие с личностью подследственной, с той творческой средой, в которой она находилась, с работой, которую она вела. Это насторожило и даже встревожило Кравцова.
... Отодвинув от себя папку с делом и откинувшись на спинку стула, Кравцов попытался проанализировать то, что уже значилось в бумагах, и то, что еще не попало на страницы протоколов, но было неотделимо от сущности, от сердцевины дела, от морального облика и Прониной, и Рудина.
Молодой следователь был не так уж молод. Недавно ему исполнилось 38 лет. В 1941 году он закончил дссятилетку и в первый же день Великой Отечественной войны явился в военкомат с просьбой отправить его на фронт. Но медицинская комиссия забраковала комсомольца Кравцова: он был очень близорук и носил очки с толстыми стеклами. В военкомате безапелляционно заявили: негоден! А в райкоме комсомола предложили стать комсоргом сборочного цеха крупного авиационного завода, эвакуировавшегося на Урал.
После войны, вернувшись в Москву, Кравцов несколько лет работал секретарем райкома комсомола, инструктором райкома партии, а потом попросил отпустить его учиться.
— Куда надумал? — спросил его секретарь райкома. — В Высшую партийную? Или в Бауманское?
— Нет... Хочу стать юристом.
— Вот как? — удивился секретарь. — С чего это тебя потянуло к юриспруденции? Партийный работник, массовик...
— Меня интересуют люди, их характеры, судьбы...
Кравцов стал несколько сбивчиво, по увлеченно объяснять, что, по его мнению, в социалистическом обществе, когда страна идет к коммунизму, юрист, будь то прокурор, следователь или судья, должен быть и «карающим мечом», и партийным воспитателем людей. Это переплетение функций юриста, их «единство противоположностей» и увлекало Кравцова.
— Ну, что ж, — согласился секретарь, — пожалуй, ты прав. Коммунист во всяком доле, в любой профессии найдет для себя нечто большее, выходящее за рамки служебных обязанностей...
Андрей Кравцов стал студентом, а после окончания университета его направили в распоряжение Московской прокуратуры.
Новый следователь старался глубоко изучать психологию людей, нарушивших законы советского государства, и неписаные, но незыблемые законы социалистической морали и этики. Сердце Кравцова наполнялось гневом, когда он сталкивался с закоренелым рецидивистом, с наглым бездельником, тунеядцем, спекулянтом или с ловким аферистом. Но Кравцов всегда чувствовал себя обязанным поддержать случайно оступившегося человека, соскоблить с него налипшую грязь, докопаться до лучших черт в его характере, дать им выход, простор, в общем, помочь такому человеку стать на ноги. И в этом Андрей Андреевич видел свой долг. Следственная работа его увлекла, в ней он, что называется, «нашел себя» и зачастую, закончив порученное ему дело, еще долго вспоминал биографии обвиняемых, их поведение на допросах и в суде, словно еще и еще раз перепроверял самого себя и результаты своей работы.
С самого начала следствия по делу Прониной перед Кравцовым встали некоторые трудности. И для того чтобы эти трудности преодолеть, а не отмахнуться от них, он и решил сегодня, сейчас, мысленно еще раз нарисовать перед собой картину преступления. Она, конечно, была ему знакома, но только в общих чертах. В ней не хватало многих, весьма существенных подробностей, деталей. А без деталей нельзя было сказать: я все вижу, все знаю.
Служебное время кончилось, затих шум в коридоре, и только уборщица тетя Нюра, переходя из комнаты в комнату, иногда гремела ведром или захлопывала раскрытые окна. Она приоткрыла дверь маленького кабинета Кравцова, увидела, что тот задумчиво сидит за столом, и покачала головой: «Все домой подались, а этот, видать, и не собирается».
«Что же мне известно о преступлении? — спросил самого себя Кравцов. — Что я знаю о Прониной, о ее жизни, со внутреннем мире?».
Он машинально протянул руку, чтобы раскрыть дело, но тут же опустил ее. Нет, сейчас надо все обдумать и взвесить, не глядя в бумаги. Лучше постараться заглянуть в сердце Прониной, разобраться в своих впечатлениях. И хотя Прониной в кабинете не было, следователь не только отчетливо видел ее усталое, скорбное лицо, с голубыми, ужо потускневшими глазами, ее дрожащие пальцы, мявшие папиросу, и слышал ее взволнованный голос, — он словно угадывал за каждым жестом и словом женщины что-то недосказанное, недоговоренное, чувствовал, что она страдает, и ее страдания объясняются не только последним событием. Удар ножом — это финал трагедии. А что предшествовало финалу?