Кто же такие эти новые женщины? Это не «чистые», милые девушки, роман которых обрывался с благополучным замужеством, это и не жены, страдающие от измены мужа или сами повинные в адюльтере, это и не старые девы, оплакивающие неудачную любовь своей юности, это и не «жрицы-любви», жертвы печальных условий жизни или собственной «порочной» натуры. Нет, это какой-то новый, «пятый» тип героинь, незнакомый ранее, героинь с самостоятельными запросами на жизнь, героинь, утверждающих свою личность, героинь, протестующих против всестороннего порабощения женщины в государстве, в семье, в обществе, героинь, борющихся за свои права, как представительницы пола.

F emme fatale – это та, которая не вписывается в стандарты. Она непредсказуема, движется не по заранее размеченным пунктирам, а выбирает собственный путь, принимая иногда странные и необъяснимые для других решения, которые становятся вызовом и обществу, и ей самой. В литературе XIX века и кино первой половины XX века роковая женщина делает и аморальные выборы, противоречащие не только подавляющим женскую силу рамкам общества, но и иной раз гуманистическим ценностям. Вряд ли кому-то из нас хотелось бы дружить и даже просто находиться рядом с таким человеком, который не испытывает сочувствия и готов заставить страдать других ради достижения собственных целей. Femme fatale не может быть примером для подражания, но ее смелость и независимость – это то, что восхищает и привлекает.

Реальные женщины, которых считали роковыми, часто не были такими уж аморальными и распущенными по современным меркам. Но и безупречными их не назвать. Они действительно имели свои промахи, недостатки, пороки. Но критику и осуждение эти женщины нередко получали из-за того, что пытались жить свободно. Именно поэтому их истории обрастали слухами и легендами. Их судьбы одновременно и вдохновляют, и предостерегают, показывая, какие преграды нужно преодолевать, а какие границы переходить не стоит, так как это может принести боль и другим, и нам самим. Эти истории учат, что свобода – выбор, который нужно делать ежедневно. Этот выбор может противоречить устаревшим нормам или современным тенденциям, но должен соответствовать личным ценностям.

* * *

«Сознаюсь честно: я была совершенно убеждена в том, что мой план – настоящее оскорбление общепринятых норм» [47]. Так написала в воспоминаниях Лу Саломе о своей необычной идее, которую решила воплотить в реальности. Все началось со сна. Лу увидела картинку идеального будущего: кабинет с книгами, две спальни и зал, где собирались бы друзья для интеллектуального общения. Еще до знакомства с психоанализом она относилась к сновидениям со всей серьезностью. Например, отказу от конфирмации в юности предшествовал сон, в котором она сказала «нет». Лу тогда, как вы знаете, действительно пошла наперекор тому, чего от нее ожидали. В итоге Саломе отказалась проходить конфирмацию у своего пастора и нашла другого, чьи проповеди были ей созвучны и который стал ее первым учителем философии.

В этот раз задумка Саломе вызвала гораздо большее непонимание и осуждение у окружающих. В первую очередь у матери, но также и у прогрессивно настроенной Мальвиды фон Мейзенбуг, организовавшей образовательный кружок для взрослых, в котором Лу познакомилась с Паулем Рэ. Его предложение руки и сердца Саломе, как вы помните, отвергла. Событие не вызвало у нее никакого восторга, а только злость и непонимание: во-первых, Лу была уверена, что их отношения лишены влюбленности, а во-вторых, философ отправился делать предложение прямиком к матери избранницы, так же, как когда-то Гийо.

В итоге ей удалось уговорить Рэ согласиться на дружбу и совместную жизнь без физической близости и женитьбы. Поначалу речь шла о дружбе двоих, они придумали «Зимний план» с такими локациями: Генуя, Вена, Мюнхен и Париж. Позже возникла идея подключить Ницше, но в реальности настоящей интеллектуальной троицы не получилось. Вдохновленная планом Лу написала своему учителю Гийо, ожидая, что он похвалит и за выбор друзей, и за готовность не просто мечтать, но и реализовывать задуманное. Он же засомневался в реалистичности ее целей. Лу была разочарована реакцией Гийо:

«Что во имя трех дьяволов я сделала не так? Я думала, именно это заслужит вашу похвалу. Вы утверждаете, что эта идея столь же фантастична, как и более ранние… и что я не могу правильно составить суждение о мужчинах, которые старше и значительнее, как Рэ, Ницше и другие. Но вы ошибаетесь» [46].

Она упоминала в письме о недовольстве Мальвиды, которая настаивала на своем взгляде на вещи, тогда как Лу хотела руководствоваться не чужими идеалами и философскими идеями, а своими:

«Я не могу ни жить в соответствии с какими-то моделями, ни быть моделью для кого-либо; напротив – что я собираюсь делать, так это жить жизнь, так, как я хочу, и будь что будет. Это не принцип, а нечто гораздо более прекрасное – то, что находится внутри и пышет жизнью, радуется и хочет выйти наружу» [46].

Философский союз продержался пять лет. Мальвида в каком-то смысле его в итоге одобрила: «Ничем более не могу дополнить Ваш план, совершенство которого вполне признаю, а привлекательность понимаю, Вы выбираете свою судьбу и надо ее наполнить, чтобы она Вам что-нибудь принесла» [44].

То, как Лу делала выборы во времена, когда возможности женщин ее круга были ограничены социальными рамками, не может не восхищать. Безусловно, Саломе имела привилегии: происхождение и финансовое положение. Но откуда взялась решимость делать то, что она хочет? Исследовательница Анджела Ливингстон назвала это инстинктом к свободе, из-за которого Саломе отодвигала любовь и привязанности в сторону: «Странным образом она была уверена в своем праве быть собой и делать то, что она хочет» [46].

Лу не считала детство самым счастливым периодом в своей жизни, но его можно назвать вполне благополучным. В семье был установлен тонкий баланс между добротой, уважением и дисциплиной. Луиза, так ее назвали при рождении, дома была Лёлей. Единственная дочь и самая младшая, она стала любимицей отца-немца Густава фон Саломе – генерала, получившего дворянский титул за заслуги перед Российской империей. С его разрешения она прогуливала школу и росла самоучкой. С девочками из хороших семей Лу скучала: наряды не очень заботили, а идея о замужестве претила. Воображение Луизы было безудержным: она любила придумывать истории и рассказывать их другим детям, но те не понимали разницы между фантазией и ложью и обвиняли Лёлю во вранье. Девочка перестала делиться с окружающими своими выдумками, отгораживалась от других и больше погружалась в собственный внутренний мир.

С матерью отношения были не такими теплыми, как с отцом. Та оставалась очень религиозной и преданной мужу, семье. Лёля не очень задумывалась о том, кого больше любит.

В глазах Лёли родители были равны – отец всегда обращался с нежностью к жене. Только позднее Саломе поняла, что такие отношения в семье вовсе не являлись нормой для других людей ее времени. С братьями всегда было взаимопонимание, рядом с ними она чувствовала себя в безопасности. В воспоминаниях Лу писала:

«Я настолько привыкла к чувству братского единения с лицами мужского пола, что с тех пор распространяла его на всех мужчин; когда бы, в юности или позже, ни встречались они на моем пути, мне всегда казалось, что в каждом скрывается брат» [45].

В 17 лет у нее произошел серьезный внутренний конфликт. Она стала задаваться вопросом: «Есть ли Бог?» Ответ Саломе искала всю жизнь, в том числе и с помощью философии. После истории с Хендриком Гийо Лу отправилась в Швейцарию – учиться и лечить легкие. В Цюрихе она, 18-летняя, посещала занятия по философии и впечатляла окружающих сочетанием холодного интеллекта и красоты: она «была действительно гением и обладала героическим характером» [46].

В счастливый период существования философской троицы Лу хотела написать совместный труд с Ницше, но он подталкивал ее к самостоятельным публикациям и говорил, что нужно «учиться, создавая, и создавать, обучаясь» [46]. Лу регулярно занималась исследованиями и писательством – разбиралась в природе религиозных чувств. Другой ее темой была женщина. Ницше высоко ценил ее идеи, но рекомендовал поработать над стилем. Лу пользовалась его советами и работала над своим изложением мыслей. Она писала афоризмы, часть из них Ницше поправлял или переписывал, чтобы лучше передать суть.

Некоторые исследователи считают, что философ значительно повлиял на Саломе, и это можно проследить во всех ее трудах. Эткинд[25] отмечает, что позднее, после замужества и романа с Ледобуром в 1891–1892 годах, в своих новых трудах Лу «перерабатывает и преодолевает влияние Ницше» [63]. Наиболее известной и знаковой в творчестве Саломе становится работа, посвященная как раз немецкому философу. В ней Лу, которая знала Ницше не только по трудам, но и по близкому и доверительному общению, рассказала о его личности и сути идей. По ее словам, философ выделял два типа характеров: те, у кого желания и стремления противоречат друг другу, и те, у кого они сосуществуют гармонично. К последним – более целостным личностям – относилась, кажется, и сама Саломе. Она же, как отмечали биографы, всей своей жизнью воплощала и знаменитый афоризм Ницше: «Что говорит твоя совесть? – Ты должен стать тем, кто ты есть» [83].

Следующим вызовом обществу после тройственного союза с философами стал брак с Фридрихом Карлом Андреасом. В какой-то момент супруги договорились об открытых отношениях и стали заводить связи на стороне. В 1905 году родилась дочь Фридриха Карла от его связи со служанкой, и спустя несколько лет Лу ее удочерила. С мужем отношения до самой его смерти оставались теплыми.

Позже Лу выпустила книгу «Эротика», которая стала резонансной. Описанная в ней тема женского влечения была революционной для того времени. Лу утверждала, что сексуальность не ограничивается половым актом, это мощная сила, которая пронизывает все аспекты жизни [47].

В 1911 году Саломе поехала вместе с невропатологом и фрейдистом Полем Бьером, с которым состояла тогда в отношениях, на психоаналитический конгресс в Веймаре, а на следующий год написала Фрейду:

«Изучение психоанализа не отпускает меня, и чем глубже я в него погружаюсь, тем крепче он меня держит» [84].

Все последующие годы жизни вплоть до смерти в 1937 году Саломе посвятила психоанализу. Она стала сначала ученицей, а потом коллегой Фрейда, была в близких отношениях с ним и его дочерью Анной. Лу даже рассталась с Бьером, потому что тот ушел от отца психоанализа. Она занималась своими исследованиями и сделала множество публикаций. Среди них многие – о творчестве. Саломе рассматривала искусство, сексуальность и психологию как взаимосвязанные пространства самопознания человека. Как отмечает исследовательница Шира Души-Бар, Лу Саломе предлагала «свежее недихотомическое понимание социальной жизни, где природа и культура, рациональность и иррациональность – это не исключающие противоположности, а потенциальные продолжения друг друга» [84].

Саломе интересовали состояния, в которых можно испытать единение с миром и в то же время погрузиться в себя. С этой темой связана работа, опубликованная в 1921 году, – «Нарциссизм как двойное направление». В ней Лу подхватила идеи Фрейда и предложила свое видение зацикленности героя греческого мифа на своем отражении. Она утверждала, что нарциссизм состоит одновременно из двух устремлений – к индивидуализации и растворению эго. Сам же герой символизирует связь человека с природой и космосом: он «стоит не перед искусственным зеркалом, а перед природным: возможно, он видит в воде не только себя, но и себя как всё» [85]. Саломе видела нарциссизм не как изъян, а как возможность развития целостности.

Также для нее, как отмечает философ Виктор Мазин, женщина была совершенна и полноценна, независима и самодостаточна благодаря своей нарциссичной природе [86].

Одним из состояний, в котором можно почувствовать себя в слиянии со всем миром, возможно, и была для Лу любовь. Со стороны это могло выглядеть как желание раствориться в партнере. Поль Бьер, например, вспоминал:

«У нее был дар полностью погружаться в мужчину, которого она любила. Эта чрезвычайная сосредоточенность разжигала в ее партнере некий духовный огонь. В моей долгой жизни я никогда не видел никого, кто понимал бы меня так быстро, так хорошо и полно, как Лу» [63].

Умение так включаться в другого, соединяться с ним помогало и в работе с пациентами. Один из них, к примеру, отмечал:

«…у меня всегда было чувство, что она не только все поймет, но и все простит. Я ни в ком больше не испытывал такой умиротворяющей доброты или, если хотите, сострадания» [63].

Глубокое понимание и принятие человеческой природы, укрепившееся благодаря психоанализу, поспособствовало не только успешности ее частной практики, но и улучшению отношений с мужем. Особенно Саломе отмечала стремление обоих к отсутствию рамок:

«Абсолютная свобода, с которой каждый из нас отдавался своему делу, в то же время осознавалась нами как общность, которую мы старались сберечь; <…> элементарное уважение друг к другу, к которому мы в конечном счете пришли, воспринималось нами как общее достояние и взаимная защищенность» [45].

Когда Лу, забывая обо всем, увлекалась работой и сетовала, что была в эти периоды невыносимой, муж ее успокаивал: «Ты была такой счастливой!» [45].

Символом свободы, в том числе и свободы самовыражения, стал голос Асмахан. Ее настоящее имя – Амаль, что в переводе с арабского означает «надежда». Она родилась в семье знатных сирийских друзов[26] аль-Атрашей, которые были известны своими революционно-освободительными взглядами. Они хотели восстановить независимость Сирии – сначала от турков (страна с XVI века находилась в составе Османской империи), а после Первой мировой – от французов. Среди родственников Амаль, например, есть национальный герой Сирии, которого почитают до сих пор.

Детство Амаль прошло в Египте, где семья вынуждена была скрываться от преследований за чрезмерное свободолюбие. В школе вместе с братьями она стала изучать сольфеджио. Музыкальность они, возможно, переняли у матери, которая прекрасно пела и играла на уде[27]. Часто гости просили ее исполнить что-то, но она боялась осуждения со стороны консервативных родственников-друзов. Поющие на публике женщины в исламских странах долгое время ассоциировались с низким социальным статусом и проституцией. Позже к женщинам, исполняющим традиционную музыку, стали относиться терпимее. Потом постепенно ограничения снимались, в космополитичном Каире становилось все больше исполнительниц. При этом женское творчество находилось в руках мужчин – песни писали мужчины, агентами были мужчины, критиками тоже были мужчины. Даже такие знаменитые исполнительницы, как Умм Кульсум, с которой Амаль всегда сравнивали, не были полностью независимыми. Их музыкальное творчество и карьера были в руках мужчин [87].

Красоту голоса Амаль стали замечать, когда ей исполнилось 14 лет. Однажды она спела только что услышанную в кино композицию, и музыкант, друг семьи, сказал: «Этот голос – голос рая» [87]. В другой раз она спела после всего одного прослушивания песню Умм Кульсум, да так, что ей тут же напророчили великое будущее. Однако самой судьбоносной встречей стало знакомство с композитором Давудом Хосни. Услышав, как поет Амаль, он дал ей сценическое имя – Асмахан, что значит «возвышенная» [87]. Это имя воплощало в себе очарование и красоту эпохи расцвета Персии и как нельзя лучше сочеталось с чудесным голосом девушки, голосом, который заставлял плакать и радоваться. Под руководством Хосни Асмахан стала осваивать игру на уде и вокальное искусство.

Фарид, старший брат Асмахан, радовался ее успехам, но не мог скрыть зависти. Уверенный, что именно он открыл талант сестры и обучил ее всему, Фарид смотрел на нее сверху вниз. После дебютного выступления Асмахан на публике и первой популярности другой брат – Фуад – запретил ей сниматься в кино, когда ее начали активно приглашать. Он боялся за репутацию семьи в друзском сообществе. За появление женщины с непокрытой головой на экране да еще и вместе с мужчиной могли и убить.

Шумиха вокруг сестры, ее превращение из девочки в девушку, на которую обращают внимание не только из-за голоса, но и из-за привлекательности, – все это наводило ужас на Фуада. Он решил, что Асмахан, которой тогда было всего 15, нужно выйти замуж, и нашел кандидата. Им стал Хассан, молодой человек с политическими амбициями, тоже из рода аль-Атрашей.

Мать Асмахан была против брака, но лишь потому, что после замужества дочери, которая зарабатывала уже прилично, потеряла бы источник дохода. В итоге жених пообещал будущей свекрови дом в Дамаске и денежное обеспечение. Так препятствие было устранено. Асмахан в целом понравился ее жених, но она решила выдвинуть ему несколько условий: жить между Дамаском и Каиром, где кипела светская жизнь, а еще не носить хиджаб. В то время это были смелые требования для юной девушки!

Асмахан очень хотела отвоевать себе хоть немного свободы, но вскоре отказалась от одного из условий. Увидев, что муж переживает за родной Джабаль аль-Друз – автономию друзов на территории Сирии, – поехала с ним. Для Амаль это тоже было не чужое место: оттуда когда-то уехала ее семья, там были ее корни. Однако вдалеке от бурлящей жизни Каира ей отчаянно не хватало музыки. Без выступлений Асмахан страдала.

Организация приемов для влиятельных гостей стала на время главной заботой Асмахан: она сосредоточилась на роли хозяйки дома и устраивала роскошные вечера. Хассан посвящал жену в тонкости непростой региональной политики. После Первой мировой войны Сирия освободилась от турецкого владычества, но попала под мандат Франции. Париж и Лондон тогда поделили между собой территорию бывшей Османской империи. Друзы, как и все сирийцы, конечно же, мечтали о полной независимости. Сопереживавшая им Асмахан считала, что ради общего дела нужно налаживать связи с французами и активно их приглашала на свои вечера.

Спустя четыре года Асмахан забеременела и совсем не обрадовалась этому. Ее мучала тошнота и появлялись приступы удушья, когда подходил муж. В итоге Амаль сорвалась в дорогой сердцу Каир – якобы повидаться с матерью. На самом деле она надеялась сделать аборт, но врачи отказали. На свет появилась девочка Камилия.

В Каире Асмахан наконец-то вернулась к музыке, по которой так сильно скучала, и стала выступать. Она органично сочетала в своем исполнении западные и восточные традиции, легко справлялась со сложным музыкальным материалом и привносила свою индивидуальность в каждую песню. Композиторы нередко предпочитали писать песни для нее, а не для Умм Кульсум. Марокканская писательница, феминистка Фатима Мернисси интересно подметила различия двух исполнительниц:

«Асмахан была противоположностью Умм Кульсум. Худощавая женщина с небольшой грудью, она часто выглядела одновременно растерянной и безумно элегантной, одевалась в европейские блузы с низким вырезом и короткие юбки. Асмахан забыла об арабской культуре, прошлом и настоящем и полностью погрузилась в свои трагические поиски счастья. Она совершенно не заботилась о том, что творится на планете. Она хотела только красиво одеваться, вплетать цветы в волосы, смотреть на все мечтательным взглядом, петь и танцевать в объятиях любимого, который должен быть столь же романтичным, теплым и нежным мужчиной, который достаточно смел, чтобы оторваться от общины и прямо на людях танцевать с любимой женщиной» [88].

Асмахан снова стала ходить по вечеринкам к старым и новым знакомым, возвращалась домой поздно и этим раздражала брата Фуада. Однажды, когда она ночевала под звездами у пирамид, он выгнал сестру из дома, и следующую ночь Амаль провела на лестнице. После этого эпизода Асмахан какое-то время жила у друзей.

Критики стали писать, что пьет она больше мужчин, курит, сорит деньгами и заводит романы направо и налево. Многие говорили о ее неоспоримом магнетизме. Например, Эдвард Спирс, британский посланник в Сирии и Ливане писал:

«Для меня она была и всегда будет одной из самых красивых женщин, которых я когда-либо видел. Ее глаза были огромными, зелеными – как море, которое нужно пересечь на пути к раю» [87].

Ее стремление к свободе трактовали как безрассудство. Однажды ее друг решил отправиться в морское путешествие, и она заявилась на пристань с чемоданом, чтобы отправиться вместе с ним:

– Ты с ума сошла? Что подумают все эти люди на борту? – воскликнул он.

– Разве я не свободная женщина? – возразила она.

– Не настолько, – ответил он [87].

В 1941 году вышел фильм «Победа юности» (Intisar al-Shabab). Асмахан и ее брат сыграли, можно сказать, самих себя – юных сирийцев, приехавших покорять Каир. В Египте картину приняли хорошо, а в Сирии нет: во время просмотра в какой-то момент друзский юноша выстрелил в появившееся на экране лицо Асмахан. Потрясенный и разгневанный Хассан дал Асмахан развод, и она стала свободной. По крайней мере, на бумаге.

Расставание было болезненным. Несмотря на то, что Хассан женился девять раз, все утверждали, что любил он только Асмахан. На прощание она сказала ему: «Да, я боролась с тобой за независимость и освобождение Сирии. Но я была создана для другого. Я предпочитаю то, что делает Фарид и Умм Кульсум. Искусство» [87].

После нашумевшего фильма кинокарьера Асмахан пошла в гору. Она получила предложения о сотрудничестве, переехала в отдельную квартиру – в первом небоскребе Каира «Иммобилия» на улице Шериф. Там жила вся египетская богема: знаменитые музыканты и кинозвезды. Очередной шаг к независимости, конечно, совсем не понравился семье певицы, которая привыкла за ней приглядывать. Все, что делала Асмахан, расценивалось как неподобающее для «достойной» женщины поведение. Брат утверждал, что Асмахан перестала быть похожа сама на себя, будто появился ее двойник. Она пыталась избавиться от тревоги и напряжения с помощью алкоголя, стала еще больше разбрасываться деньгами. Проводила ночи не дома. Брат бил ее, угрожал и считал своим долгом бороться с демоном, поселившимся в сестре.

В то же время музыкальная карьера Амаль шла в гору: композиторы пишут для нее прекрасные песни. В одном из более поздних фильмов под названием «Любовь и месть» (Gharam wa Intiqam) Асмахан исполнила песню «Я люблю», которая погружала слушателей – а больше даже слушательниц – в экстаз. Фатима Мернисси вспоминала, как ее тетя ловила на радиоволнах голос Асмахан, и все женщины, слушая песню из фильма, принимались двигаться под музыку, воображая, будто танцуют со своими любимыми.

«Арабские женщины, вынужденные танцевать в одиночестве в огороженных дворах, восхищались Асмахан за то, что она исполнила их мечту: танцевать с мужчиной по-европейски и качаться, тесно обнявшись с ним. Бесценное удовольствие быть рядом с мужчиной, который тоже полностью захвачен тобой, – вот образ, который создавала Асмахан» [88].

Для женщин она была символом свободы, ее творчество и история придавали сил. Многие думали: если Асмахан смогла, значит, и я смогу. Ее бунтарский дух и чувственность, энергичность и влюбленность в красоту вдохновляли, а несовершенства делали более близкой и понятной.

* * *

В тот вечер в доме было много гостей. 14-летняя Мизиа собрала маленькую сумку с самым необходимым, прокралась к выходу и, никем не замеченная, выскользнула за дверь. Так она решила оставить позади годы скандалов, унижений и придирок, которыми ее осыпали сначала одна, потом другая мачеха. Последней каплей стала ссора по какому-то пустяковому поводу и угроза отправить Мизию в исправительный дом. Одного из ее родных братьев уже туда пристроили, так что речь шла не об обычном запугивании. Мизиа решила, что с этих пор будет самостоятельно распоряжаться своей судьбой.

Впереди у нее была неизвестность и свобода от надоедливых мачех и отца, которого девушка не особенно любила. Она не могла простить ему некрасивого поступка по отношению к матери – бельгийке Софи Годебски. В 1872 году, глубоко беременная, она отправилась в Россию за своим мужем, польским скульптором Циприаном Годебски, который выполнял заказы по всему миру, в том числе и в Царском Селе. Софи узнала из анонимного письма, что супруг закрутил роман с младшей сестрой тещи. Она поехала в Петербург, но изнуренная дорогой и переживаниями родила ребенка раньше срока и умерла. Мария София Ольга Зинаида – так назвали Мизию при рождении – какое-то время прожила у бельгийской бабушки. Хозяйка дома любила вкусную еду и приятное общество. Ее подругой была сама бельгийская королева. От этого времени у Мизии остались воспоминания о всевозможных лакомствах и музыкальных вечерах: «Мои детские уши были так переполнены музыкой, что даже не помню, когда я научилась распознавать ноты. Во всяком случае, много раньше, чем буквы» [74].

Этот волшебный период жизни быстро закончился – она вернулась под опеку отца, который женился сначала один раз, потом второй. Ни одна из мачех не прониклась теплыми чувствами к девочке: ее то держали под замком, то отправляли учиться подальше от дома.

Единственным утешением Мизии, которая страдала от недостатка любви и понимания, была музыка. Первая мачеха ее увлечению не препятствовала и даже поддерживала – наняла учителей. Мизиа стала играть наизусть фуги Баха еще до того, как научилась читать и писать. В мемуарах она упоминает о своей встрече с Ференцем Листом:

«Он внушал мне дикий страх, когда сажал меня на колени и заставлял играть Багатель ми минор Бетховена. “Ах, если бы я еще мог так играть!..” – вздыхал гениальный старец, ставя меня на пол (к моему великому огорчению, мои ноги, естественно, не доставали до педалей)» [74].

Позже она стала брать уроки у Габриеля Форе – знаменитого французского дирижера и композитора.

Первую попытку сбежать Мизиа сделала еще в раннем детстве. Она была напугана тем, как наказали ее брата, и решила отправиться к бабушке. Тогда ее быстро догнали. Спустя несколько лет, в 1886 году, в кармане 14-летней девушки было уже не несколько монет, а сумма, достаточная, чтобы обосноваться в новом городе. Деньги заняла у друга отца. Первым делом Мизиа отправилась пешком до ближайшего пригорода, где нашла маленький отель. Потом отправилась в Антверпен, оттуда на пароходе в Лондон. Британская столица казалась Мизии идеальным местом, чтобы спрятаться от близких: «Море, разделявшее меня с семьей, внушало чудесное чувство безопасности» [74].

В Лондоне Мизиа никого не знала. Два месяца она гуляла по улицам и много играла на пианино, а потом вернулась в Париж. В пути – на пароходе – познакомилась с женщиной, которая помогла найти жилье. Учитель Форе направил к ней учеников, и Мизиа стала зарабатывать уроками. Обосновавшись, она оповестила о своем возвращении во Францию отца. Тот вроде бы одобрил то, как устроилась дочь, но остальные члены семьи негодовали. В итоге Мизиа оказалась в пансионе, но часть свободы все же смогла отстоять: ей разрешили продолжить заниматься музыкой и преподавать, то есть самостоятельно зарабатывать. Тем не менее для полной свободы нужен был какой-то другой вариант, и она его нашла.

Таде Натансон, племянник ее второй мачехи, с которым они были знакомы с детства. Он почти сразу попросил руки девушки. В воспоминаниях Мизии нет ни слова о влюбленности в Таде. Ей, напомню, всего 15 лет, Таде – 19. Мизию тяготила несвобода, она хотела полностью избавиться от домашнего надзора и вести ту жизнь, о которой мечтала. Брак мог стать решением проблем. Преподаватель Мизии, Форе, возражал: он возлагал на ученицу надежды, был уверен – ей суждена блистательная карьера концертирующей пианистки. Мизиа же выбрала другой путь и в приданое «получила триста тысяч золотых франков, которые полностью ушли в лучший бельевой магазин Брюсселя» [74].

Когда стабильность, обретенная в отношениях с Таде, исчезла, благосклонности Мизии пытался добиться миллионер Альфред Эдвардс. Она долго не могла принять решение – остаться с мужем или выбрать обеспеченного ухажера. Когда девушка выбрала расстаться с Таде, многие увидели в ней манипуляторшу и меркантильную злодейку.

Большой любви, возможно, Мизиа не испытывала ни к одному, ни к другому мужчине. Таде был ее товарищем, утонченным и высокообразованным другом, которому она «обязана лучшим в своем умственном и духовном развитии», а с Эдвардсом она стала «самой избалованной девочкой на свете» [74].

Новые отношения, а точнее деньги второго мужа, дали еще больше возможностей: Мизиа смогла организовать свой салон, куда приходили видные деятели того времени. Тем не менее к самому Эдвардсу – человеку не ее круга и не ее ценностей – Мизиа не испытывала большой симпатии и с вызовом писала в биографии, что, занимаясь с ним любовью, придумывала меню на следующий день [74].

* * *

Не все выборы Мизии Серт и Асмахан были действительно продиктованы стремлением к независимости, как у Лу Саломе, но эти женщины искали возможности реализоваться и делать то, что считали интересным и важным. Часто это были действия за гранью дозволенного и разумного в том контексте, в котором они жили.

Лу Саломе воплощала мечту о философско-творческом союзе с мужчинами, ставила свою духовную и интеллектуальную деятельность выше предначертанного женщине того времени пути – самореализации через семью и материнство. Асмахан бросила вызов семье и культурным нормам Востока, отказавшись от образа благочестивой красавицы с ангельским голосом, и ввязалась в опасные политические игры. Мизиа Серт с детства бунтовала против правил и уже в 15 лет решила идти своим путем, но вместо музыкальной карьеры выбрала безопасное замужество и роль музы и хозяйки дома, где собирались художники и поэты, а потом променяла это все на богатство и экстравагантность.

Поведение и решения всех троих могли противоречить морали своего века, были эгоистичными и иногда вели к разрушениям, но в них отсутствовала холодная расчетливость и бездушность классической femme fatale из литературы и кино. Иногда они делали то, что разрешалось мужчинам, но оставалось запрещенным для женщин. Возможно, именно из-за своей смелости поступать вразрез общественному мнению эти героини вызывали неприязнь и получали репутацию роковых женщин.