Из лепрозария лжи и зла
Я тебя вызвала и взяла
В зори! Из мертвого сна надгробий —
В руки, вот в эти ладони, в обе,
Раковинные – расти, будь тих:
Жемчугом станешь в ладонях сих!
Философы и психологи прошлого по-разному трактовали стремление к власти. Фридрих Ницше, к примеру, считал, что это воля к жизни, главная движущая сила, которая лежит в основе всякого развития, становления, созидания. При этом немецкий философ ставил во главу угла обретение власти в первую очередь над собой, а не над другими. Австрийский психолог Альфред Адлер также говорил, что человеком движет воля к власти, и подчеркивал: желание достичь личного превосходства является следствием чувства неполноценности. По его мнению, представители обоих полов для удовлетворения стремления к власти используют сексуальность. При этом женщины, отмечал Адлер, чувствуя себя слабыми и беспомощными (в результате социокультурного опыта), пытаются перенять такие «маскулинные» черты, как доминирование и агрессию [55].
Психолог подчеркивал, что распространенная в обществе и поддерживаемая как мужчинами, так и некоторыми женщинами ложная идея, будто женщина – это низшее существо, оказывает влияние на людей с младенчества. Мальчик, сталкиваясь с трудностями, воспринимает их как незначительные неудобства, а потому не теряет уверенности и продолжает двигаться к цели. Девочка же в аналогичных обстоятельствах слышит и от других, и от внутреннего голоса, что «она всего лишь девочка», и быстро сдается [55]. Такое чувство бессилия и ограниченности рождает «скрытую, но легко выявляемую непонятную враждебность по отношению к привилегированному на первый взгляд мужчине» [55]. Мужчине же необходимо все время сохранять свое неестественное доминирующее положение над женщиной и в итоге «оба пола с излишней предусмотрительностью и надуманным страхом начинают противостоять друг другу как враги, открыто бросая вызов и боясь собственного поражения» [55].
Психоаналитик Карен Хорни отмечала, что стремление к власти может быть как невротическим, так и нормальным. В первом случае желание господствовать рождается из тревоги и переживания о собственной слабости. Во втором ощущение власти возникает у человека «в результате реализации его превосходящей силы, будь то физическая сила или способность, или умственные способности, или зрелость и мудрость» [56]. Хорни приводит пример, который заставляет вспомнить о femme fatale и их «жертвах»: «Страдающие неврозом девушки не могут любить “слабого” мужчину из-за презрения к любой слабости, но они также не могут ладить с “сильным” мужчиной, потому что хотят диктовать свою волю. Следовательно, тот, кого они втайне ищут, должен быть сверхсильным героем и в то же самое время быть настолько слабым, чтобы с готовностью выполнять все их желания» [56].
Философ и психолог Эрих Фромм разделил понимание власти как господства и власти как силы, способности к чему-то. Власть над кем-то он связывал с садизмом [57]. В этом случае человек хочет полностью подчинить себе другого, быть его повелителем, богом. Фромм также отмечал, что реализующий свою власть и объект его власти зависимы друг от друга: без одного нет другого. Каждый из них теряет свое «я»: мазохист растворяется в садисте, садист становится больше и сильнее за счет включения в себя другого человека. Кроме того: «Человек не бывает только садистом или только мазохистом; между активной и пассивной сторонами симбиотического комплекса существуют постоянные колебания, и зачастую бывает трудно определить, какая из этих сторон действует в данный момент, но в обоих случаях индивидуальность и свобода бывают утрачены» [58].
В контексте femme fatale можно предположить, что «роковой женщины» не существует без мужчины, который мечтает оказаться в ее удушающих объятьях. Но назвать такого мужчину влюбленной жертвой было бы неправильно. Фромм отмечает, что мазохист не менее враждебен к садисту, просто его разрушительность не так прямо проявляется. Также философ отмечает: самопожертвование, отказ от себя, чтобы быть с другим, – все то, что в фильмах, сериалах и книгах нередко приводится как пример большой любви – на самом деле «является мазохистской привязанностью». Любовь же, по мнению Фромма, не может существовать без равенства и свободы [58].
К женским образам, которые реализуют свою власть, помимо femme fatale, можно отнести Музу. Она может быть жестокой, как и роковая женщина, но ее влияние все равно считается полезным и даже романтизируется – ведь Муза сподвигает на созидание. У femme fatale же нет такой цели, она своими манипуляциями провоцирует разрушение. Ей важно завладеть мужчиной полностью и подчинить себе его личность – мысли, чувства, фантазии.
Этому варианту можно противопоставить развитие личной силы, своего голоса, способности реализовывать задуманное и влиять на мир. Мэри Бирд называет такую власть «возможностью быть полезной, что-то менять в жизни, это право рассчитывать на серьезное отношение <…> как к личности» [10]. Именно такое стремление к силе и влиянию может демонизироваться или обесцениваться в случае, например, если женщины обнаруживают желание заниматься политикой или чем-то еще, чем, по мнению социума, им заниматься не следует. Может быть, известные нам «роковые» женщины – это те, кто хотел обладать силой, свободой и субъектностью? Кто стремился влиять на мир и менять его? Может быть, просто не каждой удалось найти собственный голос?
30 апреля 1939 года – за три месяца до начала Второй мировой – в Нью-Йорке открылась Всемирная выставка, посвященная созданию будущего. Название темы ретроспективно кажется ирочничным: «Мир завтрашнего дня». Один из павильонов – «Сон Венеры» – подготовил экстравагантный Сальвадор Дали. Художник и тут не изменил своей эксцентричности: зрители попадали в зал через сюрреалистично оформленный вход в виде раздвинутых женских ног. Внутри на фоне декораций, отсылающих к произведениям Дали, плескались в воде русалки с голой грудью. На фотографиях, сделанных во время подготовки павильона, Дали обсуждает проект со своей женой Галой. Она также разрабатывала костюмы и даже помогала устанавливать разные секции павильона.
Это и другие свидетельства дают исследователям основания утверждать, что Гала была полноправным соавтором. Например, в 2018 году в Национальном музее искусства Каталонии прошла выставка под названием «Гала – Сальвадор Дали. Своя комната в Пуболе». Куратор, профессор истории искусства Эстрелья де Диего задавалась вопросом, была ли она только спутницей и музой великих мужчин или ее тоже стоит считать творческой личностью:
«Гала писала, читала, создавала собственные модели одежды и собственный образ в работах Дали. Она была соавтором стольких работ своего второго супруга, что в конце жизни он подписывает их двойным именем: “Гала – Сальвадор Дали”. Хотя можно пойти еще дальше: если вспомнить, что Дали – это не только его картины, но и создаваемый им образ, насколько верным будет утверждение, что Гала является частью концепции “художник как произведение искусства”?» [59]
Рядом с эксцентричным и эпатирующим Дали Гала старалась оставаться в тени: была менее приметной, сдержанной и могла показаться даже скромной. По мнению французской писательницы Доминик Бона, она помогала Сальвадору, каким мы его знаем, заставляла действовать и творить: «Если бы Дали не относился к ней столь благоговейно, как к королеве, имеющей над ним беспредельную власть, можно было бы подумать, что Гала служит ему. Она покорно сопровождает Дали и, кажется, не обсуждает никаких его планов. Она всегда согласна с тем, что он изобретает и придумывает, со всеми его решениями и капризами. <…> Гала не завидует и не критикует знаменитую личность, с которой делит существование. Взяв на себя миссию создать для Дали покой и комфорт, соответствующие его мечтам, Гала с самого начала отвела себе неблагодарную роль служанки и организатора. Он мозг, он творец – она обеспечивает безопасность гения» [60].
Талант Дали по-особенному раскрылся в 30-е годы – в отношениях с Гала. Впервые встретились они летом 1929 года. Тогда Гала вместе с мужем, французским поэтом Полем Элюаром, и друзьями приехала в каталонский Кадакес в гости к молодому странноватому художнику. 25-летний Сальвадор очаровался гостьей, но она заинтересовалась им не сразу. Во-первых, между ними была разница в 10 лет, во-вторых, он казался безумным: эксцентрично одевался и истерически смеялся. Такие причудливые выходки были попыткой привлечь к себе внимание, в котором Сальвадор в семье купался с детских лет. Близкие его опекали и баловали. У его родителей до него был сын, который умер от менингита в 7 лет, его тоже звали Сальвадор. Дали считал, что стал заменой погибшему брату, и потому все время пытался доказать, что он не копия, что он – другой, уникальный. Об этом Дали пишет в книге «Тайная жизнь Сальвадора Дали» [61], но, по другим данным, брат его скончался по иной причине и в гораздо более раннем возрасте.
С детства Дали рисовал. Он учился в Мадридской академии искусств и потом жаловался на преподавателей, которые, по его мнению, ничему не могли научить. Сальвадор активно изучал работы старых мастеров и их приемы, а еще писал стихи. Неудивительно, что его друзьями становятся яркие и талантливые поэт Федерико Гарсия Лорка и режиссер Луис Бунюэль, с которым они создают построенный на снах сюрреалистический немой фильм «Андалузский пес». Бунюэль тоже, кстати, приезжал в Кадакес тем самым летом 1929 года, чтобы писать с Дали новый сценарий. Однако работа над проектом не складывалась, художник был просто повернут на Гала. У Бунюэля даже возникло безумное желание задушить ее.
В один из дней между Гала и Дали завязался разговор, в конце которого, как утверждал художник, она сказала ему: «Малыш, мы больше не расстанемся» [61]. Может, тогда она и решила, что вырастит из него всемирно известного гения. Дали нужна была Муза, и он готов был ее боготворить.
Гала решительно порвала с прежней жизнью, как когда-то в юности уехала из России: она оставила мужа и дочь и начала прокладывать себе и Сальвадору путь в мир искусства и высшего общества. Поначалу было сложно – от Сальвадора отвернулась его семья. Им не понравилась пассия сына (русская, да еще и замужняя), а еще один из рисунков спровоцировал скандал. Так что на наследство рассчитывать не стоило. На помощь друзей-художников тоже. В разрыве Галы с Полем Элюаром друзья поэта встали на его сторону. Какое-то время необычная пара жила в хибарке в деревне рядом с Кадакесом и ни с кем практически не общалась, кроме, может, местных рыбаков.
Гала стала заниматься продвижением художника – ходила по галереям, пыталась продать его картины, налаживала связи. Она заботилась и о нестабильном эмоциональном состоянии творца: подбадривала Сальвадора, у которого то и дело возникали приступы тревоги. В то же время Гала не забывала о своем имидже: она познакомилась с Коко Шанель и начала одеваться со сдержанным шармом. В конце концов, усилия принесли результат: финансовое положение постепенно стало устойчивым, появились новые друзья при деньгах. В 1931 году прошла выставка Дали – картины понравились критикам и привлекли покупателей. Художник не скрывал вклад Гала в успех – он стал подписывать свои полотна и ее именем тоже.
Уверенность в себе и в таланте Сальвадора постепенно росла: Гала становилась все более властной и активной, но на публике все еще держалась в тени. Однажды все же подыграла эпатажному Дали и даже чуть ли не затмила своей экстравагантностью. На сюрреалистическом балу, завершающем их поездку в США в 1934 году, Гала оделась «очаровательным трупом»: «На голове у нее была кукла, изображающая крупного ребенка с животом, изъеденным муравьями, и с черепом, раздираемым фосфоресцирующим омаром» [61].
Гниение и смерть – сквозная тема в творчестве Дали, кажется неудивительным, что спутница художника появилась именно в таком наряде. Но один из журналистов углядел в сюрреалистичном костюме отсылку на недавнюю историю с похищением и убийством сына американского авиатора Чарльза Линдберга. Конечно, все камни полетели в сторону Гала – ее назвали аморальной и жестокой.
Пара снова вернулась в Америку с началом Второй мировой войны. Какое-то время они жили у друзей, привыкали к жизни в новой стране, Гала освоила на начальном уровне английский и взяла на себя еще и обязанности переводчицы для Дали, который отказывался изучать новый язык и говорил на странной смеси французского и каталонского. Писательница Анаис Нин составила интересный портрет Гала этого периода: «Мадам Дали никогда не повышала голоса, не соблазняла и не очаровывала. Она преспокойно считала, что мы там находились для того, чтобы служить Дали, великому, неоспоримому гению» [60].
Получается, эгоистичность Гала в этот период жизни пары служила во благо искусства. Она раздавала поручения: перевести статью, перепечатать свеженаписанную главу автобиографии Дали, купить что-нибудь для него в городе. Художник в это время и правда много работал. Прошел еще один вернисаж, потом очередная выставка – и Дали получил большую известность и множество покупателей. Он стал браться за самую разную работу: делал рекламу, рисовал эскизы для нарядов и украшений, делал декорации для кино и театра и даже писал портреты на заказ.
Других художников такая коммерциализация ужасала и возмущала. Основоположник сюрреализма, поэт Андре Бретон – тоже эмигрировавший и не так преуспевший в США – придумал анаграмму из имени и фамилии художника Avida Dollars[19] [60]. Но на самом деле денежными потоками занималась Гала – это она находила новые контракты и подстегивала Дали писать все больше новых полотен.
Писательница Доминик Бона утверждает, что виной всему – страхи музы художника. Она боялась бедности и любила роскошь. Кроме того, ею владел страх заболеть – отголосок пережитого в юности туберкулеза. Деньги нужны были на лекарства, которые она неизменно брала с собой во все путешествия, и осмотры у врачей. Влияла, возможно и атмосфера жизни в стране, где важно уметь «делать деньги». Так Гала становилась все более корыстной, расчетливой и чересчур прагматичной: «Алчной ее делает предусмотрительность, рассудочность, экономность до жадности – вот что сполна оправдывает гнусное прозвище Avida Dollars. Такая же простая, как и ее миссия посвятить себя Дали и его творчеству, мораль Гала состоит в умении выжить. Богатая женщина с суровым взглядом редко улыбается, – кажется, что ей незнакома нежность. Замкнувшаяся в неблагодарной роли хранительницы сокровища, Гала приобрела репутацию бессердечной женщины и не делает даже попыток улучшить свой имидж» [60].
Мнения знакомых были неоднозначны – кто-то называл Галу холодной и жесткой, кто-то связывал эти качества с ее русским происхождением. Джон Ричардсон, историк искусства и вице-президент галереи Knoedler в Нью-Йорке, опровергал мнение о том, что в этой паре Гала была тираном, а Дали только подчинялся и творил: «В коммерческих отношениях он был дьявольски хитрой бестией и вдобавок очень жесток. Гала умела манипулировать им, а он в свою очередь манипулировал ею» [62].
Дали же не уставал благодарить и воспевать жену. Автобиографию он посвятил ей «Гале-Градиве – той, что ведет вперед» [61], а также подарил средневековый замок Пуболь в Каталонии. Гала была единственной владелицей резиденции, художник мог приезжать только с ее разрешения. За годы совместной жизни Сальвадор и Гала настолько слились, срослись, что после ее смерти художник словно потерял опору и погрузился в депрессию. Еще какое-то время он пытался писать картины, но вскоре совсем перестал заниматься живописью и уединился в башне, которая была названа в честь любимой Галы – Галатея.
Влияние другой женщины – Лу Саломэ – обнаруживают в жизни и творчестве сразу нескольких выдающихся личностей XIX и XX веков. Исследовательница Лариса Гармаш назвала одну из статей о ней «Так говорила Заратустра», потому что встреча с этой женщиной оставила глубокий след в жизни Фридриха Ницше, автора знаменитого философского романа о сверхчеловеке. Он и сам писал об этом своей сестре, которая всегда враждебно относилась к Саломе: «Лу – существо наиболее способное, какое только можно вообразить. Да, у нее есть сомнительные качества. Однако красота этих сомнительных качеств в том, какой стимул они дают мышлению» [44]. Заратустра, как отмечают исследователи, имеет черты, которые были свойственны «гениальной русской». Она тоже отрицала внешнюю мораль, Ницше писал о ней так: «…она резкая, как орел, сильная, как львица, и при этом очень женственный ребенок… <…> Кроме того, у нее невероятно твердый характер, и она точно знает, чего хочет, – не спрашивая ничьих советов и не заботясь об общественном мнении» [44].
Важная, можно сказать, судьбоносная для обоих встреча произошла в стране, пробуждающей страстность и жизнелюбие даже в самых холодных интеллектуалах – в Италии. Лу Саломе отправилась туда в январе 1882 года поправлять здоровье – у нее были проблемы с легкими. В Риме девушка попала в круг невероятной женщины – Мальвиды фон Мейзенбург. Она была номинанткой первой Нобелевской премии по литературе, преподавала дочери Герцена, дружила с Вагнером, всячески поддерживала женскую эмансипацию. Мальвида собирала у себя интересных людей, которые читали лекции и дискутировали на философские темы. Вот в этом интеллектуальном салоне встретились сначала Пауль Рэ и Лу Саломе. Они мгновенно заинтересовались друг другом, много и увлеченно беседовали и часами гуляли по городу. Дружеские порывы Рэ очень быстро сменились влюбленностью. Он сделал Лу предложение, и она, уверенная, что у нее в жизни совсем другие задачи, отказала.
Рэ написал о своей новой знакомой другу Ницше, и тот проявил заинтересованность: «Передайте от меня привет этой русской девочке, если видите в этом смысл: меня влекут такие души…» [63] При этом философ добавил, что не особенно заинтересован в браке – разве что тот продлится пару лет. Однако спустя несколько месяцев, вскоре после знакомства с Лу, тоже сделал ей предложение. Правда не напрямую, а через Рэ. 38-летний Ницше, надо сказать, к этому времени уже был в неважном состоянии – плохо видел и страдал от головных болей и бессонницы. Добродетельная Мальвида фон Мейзенбург очень хотела помочь своему одинокому другу и найти ему жену. Она надеялась, как пишет Лариса Гармаш, что Лу станет для Ницше идеальной спутницей [44].
Сама Саломе высоко ценила Ницше, но своего мнения относительно брака не поменяла. Лу замечала, что они очень похожи, и писала: «Есть особая прелесть в том, что ты встречаешь сходные идеи, чувства и мысли. Мы понимаем друг друга полностью. Однажды он сказал мне с изумлением: “Я думаю, единственная разница между нами – в возрасте. Мы живем одинаково и думаем одинаково”» [44].
Они делились друг с другом своим творчеством: Лу показала Ницще свои стихи, а он написал на них музыку, получился «Гимн жизни». Немецкий философ был окрылен их общением и писал Саломе: «Я не хочу больше быть одиноким и хочу вновь открыть для себя, как быть человечным» [44]. Как отметила философ Юлия Синеокая[20], еще Петер Гаст, друг и помощник Ницще, указал на то, что Саломе была прототипом Заратустры: «Ницше видел в Лу создание экстраординарное, ее ум и женственность приводили философа в экстаз, а из иллюзий о Лу родился дух Заратустры. Чертами Лу Саломе, воплощенными в Заратустре, принято считать: отсутствие ressentiment (духа мщения, зависти, трусости, жестокости, корысти), жизнеутверждающий оптимизм и amor fati (согласие с бытием, принятие своей жизни такой, какова она есть)» [64].
Втроем Лу, Ницше и Рэ путешествовали по северу Италии и Швейцарии и собирались поселиться маленькой философской коммуной в Париже. Часами они разговаривали и гуляли. Одна из прогулок Ницше и Лу наедине затянулась. Они объяснили это тем, что просто хотели полюбоваться заходом солнца с вершины Монте Сакро. Вспоминая тот день, Ницше благодарил Лу «за самый пленительный сон» в его жизни [44]. Биографы продолжают гадать о том, что между ними тогда произошло.
В Люцерне Ницше предложил сделать фото втроем на память. Никто не был в большом восторге, но в итоге все согласились. Ницше с энтузиазмом лично занялся всем процессом [44]. На фотографии двое мужчин в упряжке, в тележке сидит Лу и держит плетку и веточку сирени. Все детали тщательно продуманы самим Ницше, как утверждала позднее Саломе, но кто-то вслед за сестрой философа считает, что идейным вдохновителем именно такого сюжета на фотографии стала Лу. Так или иначе, для всех, кто видел этот снимок, знаменитая фраза из Заратустры «Ты идешь к женщинам? Не забудь плетку!» получает особенный подтекст [65].
Несмотря на то, что общение с Лу приносило Ницше вдохновение и ощущение, будто у него начинается новая жизнь, он испытывал и много сложностей. Так же сильно, как Фридриху нравились их сходства, он не любил различия, которые находил. Ницше хотел, чтобы его мнение всегда разделяли, но Лу стремилась к независимости, а не звучанию в унисон и преданности идеям другого. Она писала свои собственные работы и отказывалась от роли ученицы известного философа. Ей важно было сохранить свой голос и образ мыслей.
Сестра Ницше все это время таила злобу на неприятную ей русскую. Саломе вызывала у нее раздражение: так легко привлекала внимание и заводила знакомства, заинтересовывая всех, особенно мужчин, собой. Поддавшись влиянию Элизабет, Ницше в письме проклинает Лу:
«Если я бросаю тебя, то исключительно из-за твоего ужасного характера… Не я создал мир, не я создал Лу. Если бы я создавал тебя, то дал бы тебе больше здоровья и еще то, что гораздо важнее здоровья, – может быть, немного любви ко мне» [44].
После разрыва дружбы Ницше написал за 10 дней первую часть книги «Так говорил Заратустра». С Саломе они больше не увиделись, Ницше так страдал, что оставил много неприятных высказываний о ней. Его слова подхватили злопыхатели, которые стали считать Лу демонической женщиной. Но встреча с Саломе принесла как мучения, так и стала важным катализатором. Эткинд[21], к примеру, подчеркивает: «Ницше был прав, когда сказал, что Лу – это воплощение совершенного зла. Но только в смысле Гёте: это то зло, которое порождает добро. Она могла разрушать жизни и семьи, но ее присутствие побуждало к жизни. В ней чувствовалась искра гения. В ее присутствии люди вырастали…» [63]
Сам Ницше в одном из писем сестре отмечал, что относил Лу к людям такого типа, который всегда был ему интересен: это те, кто верит прежде всего в собственное «я» и стремится навсегда запечатлеть его в других. Однако он с горечью признавал свое разочарование: «Я зачеркнул ее для себя после того, как обнаружил, что она не хочет ничего, кроме как на свой лад получше устроиться, и что вся потрясающая энергия ее воли направлена на столь скромную цель, – словом, что она в этом отношении под стать Рэ» [66].
Спустя несколько лет Лу стала самым важным человеком в жизни еще одного творца – Рене Марии Рильке. Писательница дала ему новое имя, как когда-то для нее сделал пастор Хендрик Гийо. Нежный Рене превратился в мужественного Райнера. Рильке шел 21 год, Саломе была на 14 лет старше. Она стала для него всем: любящей матерью, страстной любовницей, верным другом и даже психотерапевтом, помогающим разобраться с тяжелыми эмоциональными состояниями, которые сопровождали поэта. Их переписка, охватившая 30 лет, была очень насыщенной и не прекратилась даже тогда, когда закончились романтические отношения.
Как отмечает Эткинд[22], «письма Лу поощряли Рильке к творчеству. Она рассматривала его стихи как спонтанно найденный и ничем другим не заменимый способ самолечения» [63]. Поэт адресовал Лу такие слова:
«Мой чистый источник! Как благодарен я тебе. Только в тебе я хочу видеть цветы, небо и солнце. На что ты ни взглянешь, все становится во много раз прекраснее и сказочнее… <…> Мой чистый источник! Сквозь тебя хочу я смотреть на мир; ибо тогда я вижу не мир, а только тебя, тебя, тебя!» [67]
Вместе они какое-то время были очарованы Россией и даже поехали туда втроем с мужем Саломе Андреасом. Любовь к родине Лу сначала объединяла их с Рильке, а потом разделила: поэт слишком идеализировал Россию. В целом его склонность к экзальтации не была ей близка. По словам Ларисы Гармаш, Саломе, открытая миру, живо реагировала на интересные ей идеи, пыталась понять каждого человека, но оставалась верна себе. Она понимала, что высокая восприимчивость требует внутренней твердости: «Лу неоднократно доказывала своим слишком легковерным собеседникам, что она – крепкий орешек» [44].
Лу и Райнер разъехались в разные стороны, и постепенно их переписка начала затухать. В феврале 1901 года Саломе решилась на разрыв. Она отправила довольно жесткое письмо с говорящим заглавием «Последнее напутствие». Лу написала как бы от лица матери, которая предостерегает и дает наставления сыну. Она советовала Райнеру не брать на себя ответственность за кого-то еще – речь шла о намерении Рильке жениться на художнице Кларе Вестхофф. Саломе считала, что, если он вступит в эти отношения, то его может ожидать судьба русского писателя и поэта Всеволода Гаршина, покончившего жизнь самоубийством. Она отдалилась, когда заметила в нем признаки психической болезни – возможно, они напомнили Лу о терзаниях Ницше. Сама Саломе росла, становилась собой и теперь желала того же Рильке – встать «на путь к солнцу и зрелости» [68].
Переписка после короткого перерыва возобновилась и продолжилась уже до смерти Рильке в 1926 году. Последнее письмо смертельно больной Рильке закончил по-русски: «Прощай, моя дорогая» [68].
Лу Саломе, как и Гала Дали, была гораздо больше, чем просто Муза и тем более femme fatale.
Немецко-русская философ и психоаналитик вполне осознанно брала под крыло и помогала Рильке, но не стремилась быть Музой ни в отношениях с ним, ни в отношениях с Ницше. Она в первую очередь проявляла себя как яркая и независимая личность, стремилась к свободе и самореализации. Сила Лу была в желании и умении строить жизнь, следуя своим ценностям, убеждениям и интуиции. Такая женщина не могла не влиять на окружающих, общение с ней становилось катализатором для рождения и развития новых идей. Сила Лу проявлялась естественно, она не играла и не манипулировала, а просто была собой и делала то, что считала важным.
Несколько иной путь выбрала Гала, которая привыкла к воспеванию еще в отношениях с поэтом Полем Элюаром. Она опекала своего гениального спутника, можно сказать, занималась пиаром и маркетингом – помогала создавать миф об эксцентричном и плодовитом художнике, налаживала связи, думала о монетизации таланта. Описание требовательности Гала заставляет думать, что она проявляла себя скорее как жестокая, даже, говоря современным языком, токсичная и при этом совсем не пассивная Муза. Холодный расчет сработал: она превратила талант в бренд и извлекла из него то, что было нужно, – благополучие.
История приписала этим женщинам чуть ли не сверхъестественное влияние, но, возможно, они просто решили занять более активную позицию, чем было принято в их время. Если роковые женщины что-то разрушали и создавали, то (в отличие от femme fatale в кино и литературе) в первую очередь в самих себе и своих жизнях.