Для того чтобы женщина могла исследовать и выражать всю полноту своей сексуальности, амбиций, эмоциональных и интеллектуальных способностей, социальных обязанностей и нежных добродетелей, потребовались бы, кто знает, какие риски, и кто знает, какое поистине революционное изменение социальных условий, которые принижают и ограничивают ее.
В западном обществе долгое время сексуальное желание женщины рассматривалось как нечто темное и запретное. В христианской традиции интимные отношения одобрялись только в том случае, если их целью было продолжение рода. Женщин нередко представляли как коварных соблазнительниц, которые так и норовили совратить с пути истинного мужчин. Расцвела прочная ассоциативная связь между женской девственностью и добродетелью.
В XIX веке укрепилось представление, будто женщины по своей природе лишены сексуального влечения. В Викторианскую эпоху считалось, что в половую связь женщины вступают только для рождения ребенка, а физическая близость их вообще не интересует. Хранительница очага должна оставаться безупречной с точки зрения морали. Были, конечно, и «плохие женщины» – проститутки, чье существование объяснялось их порочностью и необходимостью обезопасить добропорядочных женщин от нападений изголодавшихся мужчин, которым сексуальные контакты по их природе просто необходимы. Таким образом, мужская сексуальность признавалась как естественная, а женскую считали ненормальной, нуждающейся в контроле и подавлении.
Позже Зигмунд Фрейд заключил, что сексуальность не служит только для продолжения рода. К 1920-м годам меняется отношение к контрацепции и становятся доступны более надежные средства контроля рождаемости. «Новые» женщины активно борются за свои права и бунтуют против устаревших норм морали. Как отмечает Наоми Вульф, женщины-писательницы стали более открыто говорить о телесности и эротическом желании. Они заметили, что познание физической стороны любви способствовало воссоединению с собой. Женщины начали видеть и чувствовать мир иначе, делали мощные шаги в самореализации: «У многих представительниц творческих профессий сексуальное пробуждение и резкий творческий рост происходят одновременно, причем создается впечатление, что, сливаясь, они помогают выйти на новый уровень мастерства, когда возникает способность глубже проникать в суть вещей и наполнять произведения более мощной энергией, чем прежде, в предыдущих работах» [37].
Однако раскрывающая свою чувственность, свой жар, как сказала бы психоаналитик Кларисса Пинкола Эстес [38], женщина бросает вызов социуму, который хочет видеть ее исключительно в роли матери. Патриархальное общество видит в этом угрозу. Вирджиния М. Аллен отмечает: то, что женщина отказывается иметь ребенка от мужчины, рассматривается как жестокий способ разрушения мужчины, потому что лишает его шанса на бессмертие через продолжение рода [39].
Именно сексуальность становится одновременно главным оружием и главным пороком в образе femme fatale. Роковую женщину в литературе и кино нисколько не интересует семейный очаг. Она не рассматривает замужество и воспитание потомства как венец счастья и, тем самым, по словам Аллен, становится символом «страха и желания, которые испытывает мужчина, сталкиваясь с женщиной, отвергающей право мужчины контролировать женскую сексуальность» [39].
Реальных женщин часто называли роковыми из-за их особой привлекательности, манкости для мужчин (хотя они необязательно были сногсшибательными красавицами). Они имели множество поклонников, легко заводили романы и меняли партнеров, что было предосудительно. Влюбленные в них ссорились, безумствовали, яростно творили, решались на отчаянные поступки, в общем, вели себя так, как ведут люди, зациклившиеся на каком-то объекте, впавшие в эмоциональную зависимость. Ответственность, впрочем, часто возлагали именно на женщин, якобы это они обворожили, зачаровали своими изгибами, загадочными улыбками, томными взглядами с поволокой.
При этом «роковые» красавицы нередко противились узам брака или разочаровывались в супружестве, но в отличие от придуманных femme fatale не отказывались от материнской роли, хотя и не отводили ей первое место в своей жизни.
Использовали ли они собственную сексуальную привлекательность как инструмент для достижения целей и приобретения власти, как это делали знакомые нам кино- или литературные femme fatale. Возможно, кто-то из них компенсировал свои травмы (однако убедительных фактов для таких выводов нет). Но, скорее всего, они просто стремились к раскрепощению и большей свободе и так же, как и все люди, очаровывались, влюблялись, обманывались, переживали драмы, расставались и лечили разбитые сердца.
В 1899 году в Генуе 19-летняя Альма Малер пишет о своем первом поцелуе в дневнике:
«Мы погрузились в темное молчание, и он поцеловал меня с такой силой, с таким трепетом. Это было так грустно, мы оба были готовы заплакать. Это был почти поцелуй благословения. Поцелуй, которым он умолял меня никогда не любить другого мужчину и которым я дала ему свое обещание – скрепила свою клятву верности» [40].
Спустя некоторое время дневник оказывается в руках матери, и та приходит в ужас. У юной Альмы роман с 35-летним Густавом Климтом, другом семьи, художником, известным в Вене не только из-за выдающихся картин, но и из-за распутной жизни. Оказывается, во время семейного путешествия по Италии Альме несколько раз удавалось ускользнуть от родительского контроля и остаться наедине со своим поклонником. Во время свидания на одной из венецианских площадей они уже даже поклялись друг другу в вечной любви.
Мать Анна раньше уже предостерегала Альму от заигрывания с Климтом: все знали, что у него отношения с женой брата – Эмилией Флёге. Между матерью и дочерью состоялся разговор:
– Даже если он действительно очень любит тебя (что, по-видимому, так и есть), он не имеет права так себя вести – это бессовестно и отвратительно.
– Какое мне до этого дело? – отвечала Альма.
Мать продолжала:
– Ты ему действительно нравишься, я не отрицаю этого, но ты слишком хороша, чтобы быть просто его игрушкой [40].
Альма была уверена: Климт любит именно ее, и Флёге не соперница. Девушка писала:
«Рядом с ним никого нет, кроме совершенно никчемных женщин. <…> Вот почему он потянулся ко мне: чувствовал, что я могу ему помочь» [41].
Она считала себя равной художнику по таланту и была уверена, что они достойны друг друга. Позднее в своей книге «И мост – любовь» Альма объясняла: «Его внешность и очарование моей юности, его гений и мой талант, наша общая, глубокая жизненная музыкальность – все это помогло нам настроиться друг на друга» [42]. Она словно сошла с его картин, на которых были изображены чувственные, свободные, опасные в своей загадочности женщины. При этом Альма никогда не позировала Климту, хотя он не раз зазывал ее в свою студию.
О том, что намерения Климта далеки от благородных, Альма должна была уже догадаться: ведь еще до поездки в Италию он заявил, что жениться не собирается. Тогда она ужасно переживала, пыталась забыть эту историю и убедить себя: всё окончено. Именно потому никто в семье Альмы не подозревал, что между ними может что-то происходить.
Когда все узнали правду, художника посадили на поезд в Вену и взяли с него обещание больше не вводить в заблуждение девушку. Позже Климт решил оправдаться и написал отчиму Альмы, Карлу Моллю, что никогда специально не добивался ее внимания и вообще представить не мог, чем вся эта история может обернуться. Девушке, похоже, рассказали об этом письме, потому что в дневнике она назвала Климта «предателем» [40]. Справиться с бурей эмоций Альме помогла музыка: она вернулась к сочинительству, которым уже занималась ранее, и стала снова писать lieder, песни.
Музыкальные таланты Альмы замечали и поддерживали в семье. Несколькими годами ранее мать отправила ее учиться композиторскому мастерству у венского органиста Йозефа Лабора. Он был слеп, и, как покажут дальнейшие события, лучшего преподавателя было не придумать. По крайней мере, Альма не могла очаровать его своей красотой, как множество других мужчин самых разных возрастов. Особенно часто жертвами, как отмечает биограф Сьюзен Кигэн, становились романтики – они видели в ней идеальное сочетание чувственности, ума и высоких устремлений [41]. Так, несчастно влюбленным стал – Макс Буркхард. 42-летний директор народного театра в Вене пленился 17-летней девушкой. Присылал ей билеты в театр и книги, которые потом жаждал обсудить, играл роль мудрого наставника. По дневникам заметно, как в девушке постепенно просыпался интерес: то порадуется записке от него, то назовет милым, а потом признается, что испытывает вовсе не нежные чувства, а физическое влечение [40]. Но в биографии Альма описывала все так:
«Его пыл вызывал у меня отвращение. С моей стороны отсутствовало всякое эротическое желание. Между нами были довольно странные сцены, когда я вначале увлеклась его мужественностью, а затем превращала все в безжалостную шутку. Это бесило его. Он называл меня кокеткой, на некоторое время исчезал, но всегда возвращался, и игра начиналась заново» [42].
Альма утверждала, что Буркхард был не в ее вкусе, и они лишь иной раз катались на велосипеде в сопровождении матери. Ей, возможно, и льстило внимание такого уважаемого в венских музыкальных кругах человека, но прежде всего девушка искала наставника на пути к творчеству. Таким человеком раньше был для нее отец. Эмиль Якоб Шиндлер – относительно известный в венских кругах художник, но небогатый.
Когда родилась Альма, дела шли неважно. Он опасался, что не сможет содержать семью, потому рождению ребенка был не рад и признавался жене, что никаких чувств к дочери не испытывает. Позднее смягчился и говорил, какой у него замечательный ребенок. Альма восхищалась отцом и чуть ли не обожествляла: часами сидела в мастерской, наблюдая за работой и слушая рассуждения о самых разных вещах. Критиковала она только выбор жены: считала, что брак сильно ограничивал его творческий потенциал. К тому же Альма никак не могла добиться от матери той любви, которую требовала от всех вокруг.
Стоит заметить, что Анна Шиндлер верностью мужу похвастаться не могла. Пока тот восстанавливался после дифтерии на курортах, она успела забеременеть от его друга. Потом у Анны был роман с учеником мужа – тем самым художником Карлом Моллем, который позже стал отчимом Альмы и взял на себя обязанности по ее воспитанию, но расположить к себе так и не смог.
Именно отец подарил Альме пианино, и она с огромным рвением занималась музицированием. Когда Эмиль Шиндлер умер в 1892 году, для Альмы, которой еще не исполнилось 13, это стало большим потрясением. Она лишилась своего главного учителя и начала искать его в других мужчинах.
Через некоторое время после истории с Климтом Альма встретила 28-летнего композитора и преподавателя Александра фон Цемлинского и сразу приметила его талант. Она решила, что новым наставником должен быть именно этот музыкант. Альма отправила Цемлинскому свои песни, получила в ответ похвалу и критику, и занятия начались.
Цемлинский посоветовал Альме проявить усердие в занятиях гармонией и контрапунктом и попробовать более ясную структуру в произведениях. Однако исключительно учебой все не ограничилось, со временем завязался роман. Поначалу речь шла только о поцелуях, но Альма в дневниках писала, что готова пойти и дальше. Судя по записям, она прекрасно сознавала всю мощь своей привлекательности и силу собственного влечения. Мать, конечно, была против этих отношений. Цемлинский не отличался ни богатством, ни красотой. Такой брак мог бы стать причиной пересудов в венских кругах. Ошеломлять высший свет не пришлось.
Альма познакомилась с композитором, который в те времена был более известен и признан как дирижер Венской оперы – Густавом Малером. Ради него она откажется от музыки, родит двух девочек, одна из которых погибнет. Альма будет тяжело переживать утрату, погрузится в тоску, разочаруется в браке и заведет роман с Вальтером Гроппиусом. Малер об этом узнает, Альма выскажет ему все свои претензии, он погрузится в кризис, постарается сделать для жены все, лишь бы та не ушла. Потом череда болезней, и в 1911 году композитор умирает (по странному совпадению в день рождения того, с кем ему изменила жена, – Гроппиуса). Но об этом насыщенном и сложном периоде в жизни Альмы позже…
Всего среди мужей, любовников, спутников и поклонников Альмы биограф Оливер Хилмес насчитал 70 человек разных профессий – чаще всего творческих. Один из самых необычных романов был с профессором теологии, патером Холльнштайнером в 1933 году. Утверждают, что 50-летняя Альма хотела показать свою силу соблазнения и низвести с его религиозных высот. Оливер Хилмес же отмечает, что она влюбилась:
«Я запуталась, – написала Альма после одного из вечеров, на котором снова собирался весь цвет Вены. – Маленький, невыразительный священник может разбить мое самообладание? С какими способностями? Йоханнес Холльнштайнер! Он у меня дома уже в третий раз: ощущение, что все остальные люди вокруг были просто серыми силуэтами… Теперь я больше не знаю, где я. Боже! Непостижимо долгая зимняя ночь уступила мягкой весне. Как это вынести!» [43]
Конечно, Альма не могла влюбиться в обычного священника. 37-летний Холльнштайнер был правой рукой австрийского кардинала, имел контакты с Ватиканом и стремительно приобретал политическое влияние. Он также был очень умен. Тем не менее именно его принадлежность к церкви больше всего будоражила Альму, она даже ходила слушать его мессы и получала мазохистское удовольствие, вставая перед ним на колени: «Я уважаю этого человека до такой степени, что стояла на коленях перед ним. Все внутри меня жаждет подчинения, но мне всегда приходилось доминировать против моей воли. Это первый человек, который покорил меня» [43]. Ее опьяняла мысль о том, что для Холльнштайнера она была единственной женщиной – только ради Альмы священник отказался от целибата, который обязан был соблюдать.
Совсем не похожей на юную Альму Малер была Луиза Саломе, живущая больше в голове, чем в теле, и в гораздо более позднем возрасте раскрывшая свою сексуальность. Имя Лу, под которым она вошла в историю, Саломе получила от пастора Хендрика Гийо, с которым ее связывали весьма неоднозначные отношения. Именно он стал называть так 17-летнюю Луизу, когда в 1878 году та попросилась к нему в ученицы. Девушке непременно нужно было разобраться, существует ли Бог. Сначала Саломе не нашла понимания у пастора Дальтона (священника из ее прихода) и даже отказалась проходить конфирмацию[15] – это было настоящим вызовом религиозным и семейным традициям. Потом она пошла на проповедь к Гийо – его в Петербурге знали и любили, он был наставником детей Александра II. Послушав пастора, Саломе поняла, что именно он поможет разрешить духовный конфликт, и написала письмо:
«…Вам пишет, господин пастор, семнадцатилетняя девушка, которая одинока в своей семье и среди своего окружения, – одинока в том смысле, что никто не разделяет ее взглядов, не говоря уже о тяге к серьезным глубоким познаниям. <…> Вы сумеете, господин пастор, вообразить себе ту отчаянную энергию, с какой человек устремляется к малейшему проблеску света, и всю настоятельность моей просьбы, изложенной в начале письма…» [44]
Гийо пригласил ее встретиться. В итоге с ним Саломе не только готовилась к конфирмации и обсуждала Ветхий Завет, но и начала штудировать философию: труды Спинозы, Канта, Кьеркегора, Лейбница, Вольтера, Фихте, Шопенгауэра. 42-летний учитель вызвал восхищение Лу и давал ей много пищи для размышлений. Гийо выслушивал ее идеи и даже доверял сочинять проповеди, которые читал перед паствой. Ученица однажды процитировала в тексте Гёте, пастор прочитал этот текст в приходе и получил выговор. Полученные за два года занятий знания стали фундаментом для дальнейших исследований, а развившееся умение формулировать свои весьма оригинальные мысли позже и сделали ее равной участницей в дискуссиях с Фридрихом Ницше, Паулем Ре и Зигмундом Фрейдом.
Встречи проходили тайно, и отношения все более становились похожими на любовные. Гийо был очарован ученицей, очень к ней привязался, а Лу, в свою очередь, его превозносила и идеализировала. Позже в воспоминаниях она писала:
«Это мое обожествление сослужило мне хорошую службу, так как до этого момента он был тем человеком, которого мне недоставало для того, чтобы я могла разобраться в самой себе. Это в принципе с самого начала имевшее место двойственное отношение к нему выразилось в забавном факте: я, несмотря на наши нежные отношения, до последнего момента обращалась к нему на “вы”, хотя он говорил мне “ты”; с тех пор в моем обращении на “вы” звучала интимная нота, а обращению на “ты” я придавала куда меньшее значение» [45].
Гийо настоял на том, чтобы рассказать семье об их занятиях. Во время разговора с матерью он неожиданно попросил руки Лу, которая как раз стояла под дверью и всё слушала. В этот момент девушка испытала разочарование и увидела, что человек, которого она обожествляла, был обычным мужчиной. Она также почувствовала, что брак помешает ей реализоваться, собьет с пути: «Нечто, выдвинувшее собственные требования, нечто, не только принесшее исполнение моих требований, но, напротив, им угрожавшее, возжелавшее обойти стороной намеченный им же прямой путь, ведущий ко мне самой, и заставить меня служить сути другого, молниеносно устранило для меня этого другого» [45]. Кроме того, из воспоминаний можно сделать вывод, что она была не готова к сексуальной стороне любви: «Тело откликнулось на возникший в нем эротический импульс, но душа не вобрала его в себя, не уравновесила» [45].
Отказ от физической близости позже сводил с ума окружавших ее мужчин, сумевших добиться лишь духовного единения, и очень интриговал всех исследователей. Причины искали в истории с Гийо, в «комплексе Электры»[16], в возможных детских травмах, но однозначного подтверждения ни одной из гипотез нет.
Для самой Лу любовь и сексуальность стали полем для исследования. Она отказалась выходить замуж за Ницше и за Рэ, с которыми ее связывала только дружба и философские поиски. Только Фридрих Карл Андреас, мужчина с экзотическими корнями и специалист по персидской культуре, в 1887 году нашел такое средство убеждения, к которому еще не прибегали другие мужчины в жизни Лу. Он фактически использовал шантаж, чтобы она вышла за него замуж, – взял нож и вонзил себе в грудь.
Трудно поверить, что Лу можно было запугать и заставить что-то сделать против ее воли. Она и сама до конца не понимала, почему согласилась, хотя пыталась позднее разобраться в этом с помощью психоанализа. Однако Лу поставила перед Андреасом условие – никакого секса. Андреас согласился, хотя пытался эти договоренности обойти. Она неизменно давала отпор, а однажды вообще едва не задушила. Лариса Гармаш объясняла это тем, что «Лу увидела в Андреасе некоторые черты отца Густава фон Саломе. И если отношения с Рэ она всегда ощущала как союз брата и сестры, то Андреаса она хотела уважать как понимающего и заботливого отца. Они часто шутя называли друг друга “старичок” и “доченька”» [44]. Друзья Лу называли Андреаса «Луманом» – человеком Лу [44].
Лу откликнулись любовь Андреаса к растениям и животным, она переняла вегетарианство и хождение босиком по траве. Этот странный брак в итоге преодолел кризисы, стал открытым, но был единственным для Лу и продлился много лет – до 1930 года, до смерти Фридриха.
После 30 лет Лу в своих философских изысканиях пыталась определить, что вообще такое – быть женщиной. Она изучала характеры героинь и жизненные сценарии в произведениях Генрика Ибсена: какие есть варианты у девушки, вступившей в брак? Сама Лу выбрала такой: писала и зарабатывала этим на жизнь; на месяцы покидала семейное гнездо, чтобы пожить то в Париже, то в Вене; поддерживала связь с творцами и интеллектуалами.
В этот период жизни Лу близко общалась с политиком Георгом Ледебуром, который был старше ее на 11 лет. Признаваясь в любви, он заявил: брак Саломе – фальшивка, она так и не стала по-настоящему женой Андреаса. Лу была потрясена раскрытием своей тайны. Некоторые биографы считают, что именно с политиком она впервые решилась на физическую близость. Лариса Гармаш пишет, что «Ледебур показался ей первым настоящим мужчиной в ее жизни» [44]. Он хотел жениться, но Лу боялась реакции Андреаса, который ревновал и устраивал гневные сцены. Она отказалась, как отмечает биограф Анджела Ливингстон, от идеи нормального счастливого замужества с Ледебуром в пользу своего странного, неконвенционального брака, дающего ей ту свободу, в которой она нуждалась [46].
Еще одна история ухаживаний стала сюжетом для книги. На одном из вечеров Лу произвела глубокое впечатление на немецкого поэта и драматурга Франка Ведекинда. Он предложил продолжить их увлекательный диалог у него в номере, она согласилась, но оказалось, что ничего, кроме разговоров, эту эмансипированную интеллектуалку не интересовало. Ведекинд рассчитывал на большее.
Эпизод Саломе позднее описала в романе «Феничка». Героиня – загадочная русская в Париже, совсем как Лу в молодые годы – очень серьезна, воспринимает людей вокруг как своих братьев, отказывается от настойчивых ухаживаний и брака и борется за свою свободу и самореализацию. Однажды она встречает молодого немца, который очаровывается ее смелостью в разговорах: они обсуждают свободную любовь. Мужчина ведет ее к себе, пытается соблазнить, запирает в комнате, но потом отпускает и, в конце концов, просит прощения. Как и реальный прототип Ведекинд, который на следующее утро предстал перед Лу одетым с иголочки, с букетом и извинениями.
Утверждают, что позже он, видимо, почувствовавший себя униженным, нашел способ отомстить: назвал героиню пьес «Дух земли» и «Ящик Пандоры» Лулу. Эта танцовщица, обладающая невероятным магнетизмом и чувственностью, приносит гибель своим мужьям, так что ее считают одним из воплощений femme fatale. Как в героинях декадентского искусства, в ее образе много животного и противоречащего морали. Мужчины проецируют на девушку свои фантазии. Каждый называет ее по-своему, и Лулу – лишь одно из имен, которым ее нарекли, настоящего автор так и не называет. Героиня и ее жуткая судьба вызывала споры, а Ведекинда называли то женоненавистником, то критиком патриархальных норм.
Позже, в 1895 году, Саломе вступила в отношения с венским невропатологом Фридрихом Пинельсом, которые продлились с перерывами в общей сложности 11 лет. Он был на семь лет моложе, интересовался литературой и философией, проводил исследования в своей области и притягивал женщин спокойствием и внутренней силой. Любовь такого земного Пинельса стала для Лу опорой. Он всячески заботился о ней: следил, чтобы та отдыхала, организовывал совместные путешествия. За годы их связи Саломе практически стала членом семьи Пинельса и даже забеременела от него, но развестись с Андреасом не захотела. Ребенка, согласно одной из версий, она потеряла – упала с лестницы во время сбора яблок. Через какое-то время история завершилась: Пинельс решил закончить отношения, в которых играл только роль врача и любовника.
Позже Лу встретила Рильке, и между ними возникли страстные и полные поэзии отношения. В последующие годы она возвращается к размышлениям о сексуальности, любви, женском. В эссе «Человек в ипостаси женщины», опубликованном в 1899 году, она пишет о том, что женщина более укоренена в бытии и более самодостаточна, находится больше в контакте с телесным, и потому влечение и удовлетворение не могут быть исключительно механическими, изолированными, как у мужчины [47]. Для нее сексуальность связана, помимо физического, с чувственностью, психикой, всей полнотой жизненного опыта.
В 1910 году Саломе опубликовала книгу «Эротика», которая быстро набрала популярность. Лу писала, что логический подход в исследовании этого феномена упирается в свою ограниченность и понимание возможно только через индивидуальное переживание. Она отмечала, что сексуальная любовь, творчество и религиозность – это три проявления одной и той же жизненной силы, поэтому женщина может быть одновременно любовницей, матерью и мадонной (вероятно, в этих трех ипостасях Саломе предстала в отношениях с Рильке). Само же чувство – живая вода, эликсир молодости, который возвращает внутренний огонь. При этом подобная яркая и страстная сексуальная любовь не может, по мнению Саломе, длиться долго и построена на принципе неверности. Страсть и жизненный союз, то есть брак или длительное партнерство, – это разные вещи. Тем не менее, потеряв прежнюю форму, связь может стать более устойчивой жизнью «друг в друге», когда двое – это «одновременно любимые, брат и сестра, беженцы, укрыватели, суровые судьи, милосердные ангелы, снисходительные друзья, непосредственные дети; более того – два распахнутых навстречу друг другу бытия, доверчивые в своей божественной наготе» [47]. Кажется, в этих словах Лу описала свой брак с Андреасом.
Александра Коллонтай, как и Лу Саломе, считала, что любовь и брак – не одно и то же. В подростковом возрасте она решила: в отличие от своих сестер выйдет замуж только по любви. Когда пришло время выезжать на балы, она блистала и очаровывала многих. В Шуру – так ее звали дома – влюбился Ваня Драгомиров – брат ее подруги. Симпатия была взаимна, но после одной из встреч молодой человек покончил с собой. Причина самоубийства до конца неясна, но, конечно же, его объясняют бессердечностью будущей революционерки. На самом деле событие шокировало Шуру. Чтобы отвлечь дочь от переживаний, родители сначала отправили ее путешествовать, потом разрешили брать уроки истории и словесности.
Во время отдыха в Ялте Александра пленила адъютанта императора, генерала Ивана Тутолмина – на четверть века старше ее. Он тут же – с согласия родителей, которые были рады такой выгодной партии, – сделал предложение, но получил отказ. Многие замечают, что после этого Тутолмин так никогда и не женился, и записывают на счет роковой Александры еще одно навсегда и безнадежно разбитое сердце. Возможно также, что давно не молодой генерал просто отказался от идеи найти супругу.
Наконец случилось то, о чем Шура мечтала: она влюбилась – в кузена Владимира Коллонтая. Это под его фамилией она и войдет в исторические хроники. Но пока до безмятежного счастья еще далеко – семья Александры настроена против брака. Отец считал, что избранник не дотягивает в интеллектуальном плане. Он говорил дочери, что Коллонтай даже ее любимого Добролюбова не читал, о чем же с ним говорить? Владимир действительно не любил философские разговоры и дразнил девушку, утверждая, что она просто повторяет слова своей учительницы. Александра подарила избраннику томик Добролюбова. «Открыл ли он его когда-нибудь?» – спрашивала она потом себя [48].
Мать не одобряла брак из-за бедности Коллонтая. Но именно это и привлекало Александру. В воспоминаниях писала:
«Мне понравилось, что у него нет “ни гроша”, что ему самому придется зарабатывать на жизнь и что мне тоже, может быть, предстоят лишения и трудности. Если бы я жила в роскоши, я была бы очень несчастна и чувствовала бы еще большую несправедливость всего окружающего» [48].
Родители даже отправили дочь за границу, надеясь, что она передумает. Но Шура проявила свой характер или «глупость упрямой девчонки», как охарактеризовала решение мать, и добилась своего [48]. Спустя год Александра родила сына Мишу и… разочаровалась в браке как таковом. Ей не хватало свободы, хотелось сбежать. Домашние заботы были Александре не по душе, ведь заполняли собой все время и мешали заниматься любимым делом – писательством.
Вскоре в скучной и банальной, как казалось Шуре, семейной жизни появился и прочно обосновался друг Владимира Александр Саткевич. В воспоминаниях она называла его «марсианином». Такой непохожий на Коллонтая – небольшой рост, бледность, умное, но некрасивое лицо – он все-таки завоевал расположение молодой женщины, поддержав ее писательские начинания.
Со временем дом Колонтаев превратился в маленькую «коммуну». По вечерам к ним приходили друзья: обсуждали Маркса и Чернышевского, думали о будущем России. К Коллонтаям переехали Зоя, подруга, с которой Александра хотела свести Саткевича, и он сам. Этим планам не суждено было сбыться: «марсианин» влюбился в Шуру, возник любовный треугольник. В воспоминаниях революционерка напишет, что, кроме братского поцелуя, ничего не было, но в некоторых источниках есть намеки и на взаимность с ее стороны, и на более близкие отношения. Даже если так, то перспектива брака с Саткевичем Александру не радовала. Она боялась новых оков и хотела самостоятельно распоряжаться своей жизнью и свободой: «Прозябать в благополучно-семейном быту я не хочу и не могу. Та среда, те условия жизни, что окружают меня, связывают крылья и подрывают веру в собственные силы» [48]. Сейчас перед Коллонтай стояла другая задача: она хотела отправиться за знаниями за границу, чтобы стать писательницей.
В 1905 году все более известная в марксистских и революционных кругах и уже свободная от уз брака (муж попросил развод, чтобы жениться снова) Александра сошлась с экономистом Петром Масловым. Тот был женат и разводиться не собирался, что в общем-то не было помехой. Они встречались в основном на съездах и конгрессах социал-демократов в Европе. Когда оба вернулись в Россию, то свидания не прекратились, но их приходилось держать в тайне.
Коллонтай стала размышлять в своих работах о положении женщин и о романтических отношениях в политическом контексте. Она написала статью «Любовь и новая мораль» [49]. По сути это пересказ опубликованных двумя годами ранее размышлений австрийской писательницы и феминистки Греты Мейзель-Хесс о сексуальном кризисе. Вслед за ней Александра критикует несовершенства трех форм взаимоотношений между мужчиной и женщиной: брак, проституцию и свободную любовь. Также Коллонтай утверждает, что главные принципы супружества того времени – нерасторжимость и принадлежность супругов друг другу – обедняют душу и не способствуют близким и счастливым отношениям. Обязанность подходить друг другу полностью и не иметь ничего своего, отмечает Коллонтай, ведет к равнодушию и мелочным придиркам. Люди перестают прилагать душевные усилия, потому что стараться не нужно – они и так принадлежат друг другу навсегда. Скованные внешними узами, они не создают привязанность внутри отношений.
Другая форма отношений – проституция – опустошает душу обоих участников и лишает мужчину возможности понять сложность и глубину женщины, превращает любовный акт в грубый животный процесс. Ну а третий тип – свободная любовь – грешит отсутствием внутреннего долга и вскрывает неготовность психики к такому союзу, который требует больших усилий.
В качестве решения Коллонтай предлагает либо брак, основанный на большой любви, либо «любовь-игру», или «эротическую дружбу», в основе которой лежит симпатия и бережность. Такие отношения помогают избежать «вламывания в чужое Я» и потери личности [49].
В конце Коллонтай призывает заняться воспитанием женщины. Если раньше общество делало все, чтобы замкнуть ее жизнь и психику на романтических эмоциях, то теперь нужно открыть широкую дорогу жизни. Женщина должна стать опытным капитаном в море любовных переживаний, но прежде всего – познать себя, найти свое дело [49].
Еще более смелые идеи относительно свободных отношений Коллонтай изложила в следующей статье под названием «Отношение между полами и классовая борьба». Она настаивала, что сексуальные отношения имеют важное значение, в том числе для политики. В статье есть и мысль о том, что людям нужны разнообразные связи: «для рабочего класса большая “текучесть”, меньшая закрепленность общения полов вполне совпадают и даже непосредственно вытекают из основных задач данного класса» [50]. Ее Коллонтай развила через 10 лет, в 1923 году в статье «Дорогу крылатому Эросу».
В новой работе она отметила, что во время революции «биологический инстинкт», то есть бескрылый эрос, взял верх, но так продолжаться не может – полигамия без чувств истощает организм и ведет к распространению венерологических заболеваний. Пришло время менять отношение к любви: подчинить ее в своих интересах, определить рамки, чтобы она отвечала задачам социума. Если в буржуазном обществе любовь была законна только в браке – это отвечало целям накопления семейного капитала, то любовь рабочего класса должна быть свободной. Крылатый эрос, вынесенный в название статьи, – это чуткость и отзывчивость со всеми, союзы с одними людьми на основе страсти, с другими – по общности духа. Важные принципы такой любви: равенство и чуткость с обеих сторон [49].
В том же году Александра развила эти мысли в художественной повести «Любовь трех поколений». Три героини разных возрастов: бабушка, мать, внучка, по которым можно проследить изменения в отношении женщин к любви на протяжении полувека. Самая юная – коммунистка Женя – не считает любовь необходимым компонентом отношений. Она вступает в интимную связь, потому что мужчины нравятся ей, а она – им, вопросы верности ее не интересуют. Влюбляться девушке просто некогда – партийная жизнь занимает все время: «… я много читала романов и знаю, сколько берет времени и сил быть влюбленной. А мне некогда. У нас в районе сейчас такая ответственная полоса… Да и вообще, когда был досуг у нас все эти годы? Всегда спешка, всегда мысли полны совсем другим… <…> Не успеет понравиться, а его уже зовут на фронт или перекидывают в другой город. Или сама бываешь так занята, что о нем забудешь…» [51] Прервать активную работу героине все-таки на время придется – Женя собирается сделать аборт. Его как раз разрешили за пару лет до публикации рассказа.
Из-за идей о свободной крылатой любви Коллонтай будут считать автором теории стакана воды. Она гласит, что удовлетворить сексуальные потребности должно быть также просто, как выпить воды. На самом деле такая распущенность Коллонтай не была близка, она все-таки выступала за осознанность.
Слова же «любовь, как стакан воды, дается тому, кто его просит»[17] появились в написанной Ференцом Листом биографии Фредерика Шопена и были вложены в уста возлюбленной последнего – экстравагантной эмансипантки Жорж Санд.
Тем временем у Коллонтай на любовном фронте произошли новые приключения. В 1911 году в Париже с ней познакомился большевик Александр Шляпников. Произошло это в очень романтичном месте – на кладбище, на похоронах четы Лафаргов, французских марксистов. Началась история любви, которой не помешали ни разница в возрасте (ей 39, ему 26), ни политические воззрения (он большевик, она на тот момент еще меньшевичка). Александра написала в письме подруге Щепкиной-Куперник:
«У меня весеннее настроение, бодра, и знаешь, трепещет что-то беспричинной радостью в груди, как в семнадцать лет!..» [52]
После Февральской революции в жизни Коллонтай появляется еще более молодой и неожиданный персонаж – матрос Павел Дыбенко. Они познакомились в апреле 1917 года в Кронштадте, на Балтийском флоте, куда Александра отправилась привлекать своими пламенными речами на сторону большевиков моряков. Дыбенко, из бедной крестьянской семьи, получивший весьма скудное образование, в ранней юности был портовым грузчиком и рабочим на заводе, а потом попал во флот. Его товарищ, Федор Раскольников описывал Павла так: «Темные блестящие глаза горели энергией и энтузиазмом, обличая недюжинную силу воли…» [53]
Страстность и энергичность проявила и Коллонтай в своих выступлениях. Где бы ни выступала – на Марсовом поле, на площадях с броневиков, – везде она говорила вдохновенно и в то же время просто и ясно. Слова Коллонтай будоражили публику, вызывали эмоции и желание слушать еще и еще [48].
И вот эти двое – оба такие яркие и горячие – встретились. Дыбенко увидел, как она с трудом перебирается по трапу с одного корабля на другой, подхватил и уже больше не отпускал. Разница в возрасте была еще больше, чем со Шляпниковым. Ей 45, ему 28. Коллонтай была по-прежнему притягательна:
«…от нее точно излучалось какое-то свечение, иначе не могу передать своего впечатления. Один мой приятель шутя говорил мне, что у каждого человека есть своя “аура”, невидимая простым глазом, но окружающая его, и уверял, что меня окружает “розовая аура”. Вот эту женщину окружала золотистая аура: свет точно исходил от ее белокурых волос, из ярко-голубых глаз, от прелестной улыбки. Общее впечатление было – точно она вся освещена изнутри» [54].
Когда большевики встали у власти, Коллонтай с Дыбенко получили новые посты и обязанности, но вскоре из-за разногласий с Лениным от них отказались. Дыбенко вообще грозил расстрел. Тогда Коллонтай объявила, что они собираются пожениться. Как раз к тому времени уже ввели гражданский брак вместо церковного. Пара должна была стать первой заключившей подобный союз и открывшей дорогу всем остальным. Вступили ли Коллонтай и Дыбенко в брак в действительности неизвестно – документов не сохранилось. Ну и помня о нежелании Коллонтай связывать себя узами, можно предположить, что они так и не поженились официально. Репутация Александры тем не менее была подорвана: активно распускали слухи, говоря, что она смешивает любовь и политику.
В 1921 году отношения с Дыбенко медленно, но верно подходили к концу. Недовольство Александры Павлом росло, она все чаще подозревала его в изменах. Произошло то, что многие трактуют как еще одно доказательство роковой натуры Коллонтай. Дыбенко попытался покончить самоубийством – как говорили, Александра нашла доказательства его неверности. Были слухи даже, что стреляла она, а не он. В общем, вся история похожа больше на сцену из водевиля, чем на реальные события.
Следующий избранник Александры снова сильно моложе и, конечно, коммунист, но француз – 30-летний Марсель Боди. Его называют последним возлюбленным 51-летней на тот момент Коллонтай, ее другом и поверенным. Отношения вспыхнули, когда оба работали в Норвегии в 1920-х. Коллонтай мечтала отстраниться от партии, от работы, жить с Марселем в каком-нибудь приятном тихом месте, рассуждать, строить планы, как они изменят мир к лучшему.
Но он был несвободен: семья и другие обстоятельства, связанные с политической деятельностью, не позволили бы ему исполнить мечту о совместном счастье с Коллонтай. Да и она не могла бы просто так выйти из партии и жить, где хочется, делать, что вздумается. Боди был убежден, что им не простят ухода. И она сама со временем это поняла. Тем не менее Александра не теряла жизнелюбия, и об этом свидетельствуют ее дневники и письма:
«У меня новое увлечение. Танцы!.. Как это случилось? Вечеринка. Все танцуют. И я. Вдруг понравилось. Ритм. Движение. Какую-то легкость в себе чувствуешь. Если это можешь, значит, еще силы на борьбу с жизнью есть, значит, “соки” не иссякли на новое творчество…» [52]
Витальность, жизненная энергия, свойственная всем трем героиням главы, связана в том числе и с их сексуальностью. Не столько в узком смысле интимных отношений, сколько в смысле чувственного и более полного переживания жизни. Они острее и ярче проживали опыт – все события, встречи и повороты судьбы. Пробужденная чувственность толкала их на то, чтобы быть не просто наблюдательницами, а активными участницами. Эти женщины умели желать и реализовывать задуманное, и они были страстно увлечены – творчеством, идеями, мужчинами.
Альма Малер рано осознала как свою собственную притягательность, так и влечение к мужчинам. Некоторые решения и рассуждения были небезупречны и неблаговидны, ее импульсивность и несдержанность иной раз приводили к негативным последствиям и для Альмы, и для окружающих. При этом страстность становилась импульсом и к музыкальному сочинительству, и к знакомству с миром, искусством.
Лу Саломе, раскрывшая телесную сторону любви позднее, в более зрелом возрасте, стала наблюдательницей и исследовательницей женской чувственности с философской и психологической точек зрения. Для Александры Коллонтай сексуальное было и политическим. Она переосмыслила роль брака и любовных союзов в жизни человека и отстаивала необходимость освободить отношения между мужчинами и женщинами от эксплуатации и подавления.
Все три в дневниках, статьях и книгах писали о влечении, размышляли, какие женщины в сексе и какую роль для них играет физическая сторона отношений. Не всегда напрямую, но своей жизнью и выборами они отстаивали право на проявление чувственности во время, когда женская сексуальность (особенно вне брака) порицалась. Их истории нередко пытались свести к жанру бульварных романов, но героини были гораздо глубже и интересней. Каждая прокладывала собственный путь в мире, который не очень благоволил женщинам, осмеливающимся чего-то хотеть и к чему-то стремиться.