Поэзия расцвечена магией и превращена в богословие…
Когда песня, которую пели Мариам с женщинами, наконец закончилась, Моисей собрал израильтян и приказал готовиться к следующему этапу путешествия в Ханаан. Люди нехотя поднялись, сложили шатры, упаковали вещи и поплелись за Моисеем. Почти сразу они оказались в затруднительном положении, угрожавшем не только успешному походу в Ханаан, но и выживанию в пустыне.
«И повел Моисей Израильтян от Чермного моря, и они вступили в пустыню Сур; и шли они три дня по пустыне и не находили воды» (Исх., 15: 22).
Мудрецы считали, что случай на Красном море демонстрирует досадное отсутствие решимости и самодисциплины, которые израильтяне будут показывать каждый раз, сталкиваясь с очередной сложной ситуацией в пустыне. Прежде чем отправиться дальше, говорится в одной из историй Мидраша, израильтяне вышли на берег Красного моря, чтобы оглядеть место, где они чудом одержали победу. Они увидели, что море выбросило на берег не только трупы утонувших египтян, но и сокровища, которые были у египтян. Израильтяне стали бродить по берегу в поисках золота, серебра и драгоценных камней, которые были разбросаны по песку и спрятаны в одеждах мертвых людей. Моисей пришел в отчаяние. Бог, конечно, даровал им победу над фараоном, но впереди была долгая дорога, и если они хотят выжить, то следует соблюдать дисциплину. Но израильтяне не собирались отказываться от легкой добычи.
«Вы думаете, – ругал Моисей израильтян, – море будет все время выбрасывать на берег драгоценные камни и жемчуг?»
Раввины, похоже, наводят на мысль, что в пустыне не будет много пользы от награбленного добра. В пустыне для путешественника еда и вода представляют несравнимо большую ценность, чем драгоценные камни и золото, и сокровища в пустыне не более чем мертвый груз. Израильтяне могли с большей пользой потратить время, если бы вместо того, чтобы искать драгоценности, заполнили бурдюки водой. На протяжении многолетних скитаний по пустыне Богу и Моисею, как мы узнаем, приходилось все время бороться с упрямством, недисциплинированностью, трусостью и отсутствием находчивости. К ужасу Бога и Моисея, израильтяне были неуправляемым стадом.
«Вы народ жестоковыйный», – кричал Бог, разом обобщая недостатки неуправляемых израильтян (Исх., 33: 5). Одно из обойденных вниманием откровений Библии состоит в том, что человеческая натура взяла верх над Богом и Моисеем – израильтяне оставались дерзкими, строптивыми, упрямыми и свободолюбивыми, несмотря на все обещания божественной награды и все угрозы божественного наказания. Как мы увидим, в какой-то момент Моисею так надоели эти люди, что он попросил Бога убить его, чтобы положить конец его мукам. Бог, хотя никогда полностью не лишал благословения свой избранный народ, пригрозил, что убьет их и начнет все заново с Моисеем, основателем нового народа. Таким образом, то, что израильтяне вообще остались в живых, само по себе следует рассматривать как чудо.
Библия утверждает, что у израильтян, действительно, было очень мало провизии. Их уход из Египта на следующее утро после десятой казни был настолько внезапным – «они выгнаны были из Египта, – сообщает Библия, – и не могли медлить» (Исх., 12: 39), – что они не успели толком собраться и взять необходимый запас продовольствия. Вместо того чтобы испечь буханки хлеба, им пришлось, поскольку некогда было ждать, когда подойдет тесто, испечь пресные лепешки, сухие, жесткие, наподобие крекеров, которые называются маца – «хлебы бедствия», как позже назвали ее в Библии (Втор., 16: 3), по всей видимости, потому, что она напоминает о страданиях порабощенных израильтян в Египте, но, возможно, потому, что пасхальная диета сама по себе немного бедствие, как каждый соблюдающий религиозный ритуал еврей знает по собственному опыту[78].
Израильтяне, подобно всем путешественникам во все века в любой пустыне, вероятно, двигались от одного источника воды к другому, постоянно находясь в ожидании оазиса или просто колодца, пристально вглядывались в горизонт в надежде увидеть признаки пастбища для своих вьючных животных, бережно распоряжались драгоценными запасами продовольствия. Наступит день, когда будут съедены последние крошки мацы; наступит день, когда в бурдюках не остается ни капли воды. В этот день, который израильтяне, конечно, предвидели, они столкнутся с голодом и жаждой, которые будут убивать их так же уверенно и безжалостно, как это грозились сделать фараон со своими солдатами.
По преданию, запасов мацы было ровно на тридцать один день, а вот в бурдюках не было воды, и за три дня скитаний по пустыне они не нашли ни одного источника воды, чтобы наполнить бурдюки. Когда, наконец, Моисей привел израильтян в спасительный оазис, они наверняка сломя голову бросились к неглубокому озерцу, окруженному несколькими чахлыми пальмами, упали на колени, зачерпнули воду руками и стали лакать ее, словно собаки. И должно быть, сразу испытали острый приступ отчаяния, поскольку почувствовали соленый привкус во рту, и выплюнули отвратительную воду.
«Пришли в Мерру – и не могли пить воды в Мерре, ибо она была горька, почему и наречено тому месту имя: Мерра» (Исх., 15: 23).
Мерра, что в переводе с иврита означает «горечь», стала олицетворением жизни Моисея и опыта израильтян во время Исхода. Например, в раввинской литературе meror (горький, горькая) – титул, данный раввинами фараону, который поработил израильтян, и имя Мариам, чье соперничество с Моисеем вскоре закончится горьким поражением. Одним из традиционных пасхальных блюд седера является марор – горькие травы, символизирующие горечь рабства в Египте. И в пустыне Сур, рассказывает автор Библии, место, к которому привел израильтян Моисей, называлось Мерра, потому что вода в источнике, который они нашли там, была горькой и непригодной для питья.
Горечь также была реакцией израильтян на все несчастья, с которыми они столкнулись в пустыне, и каждый раз Моисей был объектом их недовольства. Бог сделал Моисея своим личным представителем, вооружил его магической, даже сверхъестественной силой и поручил отвести израильтян в Землю обетованную, но за каждым его шагом следили вечно недовольные израильтяне. Например, стоило им ощутить во рту вкус соленой воды из источника в Мерре, как они тут же забыли о чудесном спасении на Красном море, случившемся всего несколько дней назад, и были готовы поднять восстание против Моисея.
«И возроптал народ на Моисея, – сообщает Библия, – говоря: что нам пить?» (Исх., 15: 24).
Как израильтяне сразу, не раздумывая, высказывали свое недовольство Моисею, так и он тут же адресовал свои жалобы Богу. И он «возопил к Господу, – сообщает Библия, – Что мне теперь делать?», вот что, возможно, думается нам, хотел сказать Моисей – и Яхве явил очередное чудо. «Яхве показал ему дерево, и он бросил его в воды, и воды сделались сладкими» (Исх., 15: 25)*.
Есть что-то слегка друидическое в сцене в Мерре, как ее описывает яхвист. Библейский текст, похоже, сохранил древнее народное знание о целебной силе какого-то растения, растущего в пустыне. В некоторых древних библейских рукописях говорится, что Моисей бросил в воду не все дерево, а часть дерева или куста, и ученые-библеисты пришли к выводу, что растение, которое использовал Моисей, обладало свойством очищать непригодную для питья воду. А раввины были даже готовы согласиться с тем, что Бог обучил Моисея какому-то тайному обряду, который скорее подошел бы средневековому алхимику, чем человеку, который передаст десять заповедей. «Бог велел ему взять кусок лаврового дерева, написать на нем великое и славное имя Божье и бросить его в воду, – говорится в одной раввинской истории, – после чего вода стала пригодной для питья и сладкой».
Но более поздние авторы, возможно, дейтерономист или автор Жреческого кодекса, настаивали на богословски корректной интерпретации фокуса в Мерре. «Там Бог дал народу устав и закон, – отмечает Библия, – и там испытывал его» (Исх., 15: 25), то есть в Мерре Бог предложил израильтянам сделку, божественное исцеление в обмен на соблюдение божественного закона, и решил подождать, чтобы понять, согласились ли они на его предложение. «Если ты будешь слушаться гласа Господа, Бога твоего, и делать угодное пред очами Его, и внимать заповедям Его, и соблюдать все уставы Его, – сказал Бог израильтянам, – то не наведу на тебя ни одной из болезней, которые навел Я на Египет, ибо Я Господь, целитель твой» (Исх., 15: 26).
Описание следующей остановки на пути к Земле обетованной значительно отличается от предыдущего описания. «И пришли в Елим, – сообщает Библия, – там было двенадцать источников воды и семьдесят финиковых дерев, и расположились там станом при водах» (Исх., 15: 27). Здесь мы уже не находим никакого волшебства или чуда; текст посвящен абстрактному символизму чисел, особое внимание которому уделяет Жреческий кодекс: двенадцать – число колен Израилевых; семьдесят – количество израильтян, которые последовали за Иаковом в Египет; количество языков, на которых говорили народы мира; количество членов собрания раввинов, известного как Синедрион, и количество переводчиков, сделавших первый перевод еврейской Библии на греческий язык. Раввины не обошли вниманием даже магию пейзажа, придумав, что Бог сделал паузу во время шести дней творения, чтобы расположить цветущий оазис Елим с его значимыми с точки зрения нумерологии колодцами и пальмами на пути, по которому спустя огромное количество лет пройдут израильтяне.
Со следующей остановкой связан очередной кризис лидерства Моисея и его брата Аарона, который был вписан в эту сцену автором Жреческого кодекса, но сам по себе не играл никакой роли. Где-то между Элимом и Синаем, в месте, которое Библия называет пустыней Син, израильтяне в очередной раз стали выражать недовольство. Объектами нападок были Моисей с Аароном, и «возроптало все общество сынов Израилевых» (Исх., 16: 2), а не как обычно несколько подстрекателей. Хотя Библия ничего толком не объясняет, но похоже, что заканчивались или уже закончились скудные запасы мацы, и теперь израильтяне жаловались на голод, обвиняя в своих бедах Моисея с Аароном. И опять они откровенно признавались, что предпочли бы рабство и даже смерть тяжелым испытаниям в пустыне.
«О, если бы мы умерли от руки Господней в земле Египетской, когда мы сидели у котлов с мясом, когда мы ели хлеб досыта! – следует незабываемый библейский рефрен, – ибо вывели вы нас в эту пустыню, чтобы все собрание это уморить голодом» (Исх., 16: 3).
Их стенания наверняка привели Моисея в бешенство, поскольку в том, что они сказали, не было ни слова правды. В Древнем Египте простые египтяне крайне редко могли побаловать себя мясом – по свидетельству Геродота: «Надписи на плитах одной из египетских пирамид сообщают нам о том, сколько редиса, лука и чеснока употребляли в пищу ее строители», но там ничего не говорится о мясе. Что уж говорить о рабах, а в особенности иностранных рабах, которые давно забыли вкус мяса. «Находясь в состоянии озлобленного возбуждения, они сказали неправду, – объяснили раввины, – поскольку на самом деле в Египте они тоже страдали от нехватки еды».
Яхве поспешно заверил Моисея, что в очередной раз придет на помощь израильтянам – и самому Моисею, чье лидерство постоянно находится под угрозой. «Я услышал ропот сынов Израилевых, – сказал Яхве Моисею, – скажи им: вечером будете есть мясо, а поутру насытитесь хлебом – и узнаете, что Я Господь, Бог ваш» (Исх., 16: 12). В конце дня в лагерь прилетело настолько огромное количество перепелов, что все мужчины, женщины и дети наелись до отвала мяса, зажаренного на костре, – «Вечером налетели перепелы и покрыли стан» (Исх., 16: 13) – и утром, когда испарилась роса, они увидели «нечто мелкое, круповидное, как иней на земле» (Исх., 16: 14).
«Я одождю вам хлеб с неба, – сказал Бог Моисею, – и пусть народ выходит и собирает ежедневно, сколько нужно на день, чтобы Мне испытать его, будет ли он поступать по закону Моему или нет» (Исх., 16: 4).
Настолько странным было то, что появилось вместе с утренней росой, что в первый момент израильтяне лишились дара речи. А затем, придя в себя, «говорили друг другу: что это? – сообщает Библия. – Ибо не знали, что это. И Моисей сказал им: это хлеб, который Господь дал вам в пищу» (Исх., 16: 15). Вопрос, который задавали друг другу израильтяне – Man hu, в переводе с иврита «что это?» – от еврейского слова «манн» – «хлеб с небес», эквивалент русского слова «манна». Загадочное вещество было «как кориандровое семя, белое, вкусом же как лепешка с медом» (Исх., 16: 31) или «лепешка с елеем» (Числ., 11: 8).
«Народ ходил и собирал ее, и молол в жерновах или толок в ступе, и варил в котле, и делал из нее лепешки» (Числ., 11: 8).
Ежедневный праздник в пустыне был задуман как еще одна демонстрация Яхве своего могущества и щедрости. Подобно Волшебнику из страны Оз, он использовал немного ослепляющего блеска, чтобы привлечь внимание своей аудитории – «они оглянулись к пустыне, и вот, слава Господня явилась в облаке» (Исх., 16: 10) – и снова, подобно Волшебнику из страны Оз, Бог дарует израильтянам именно то, что им так хочется получить. Единственное, что он хочет взамен, – немного уважения. «Вечером будете есть мясо, а утром насытитесь хлебом, – сказал Бог Моисею, а Моисей передал израильтянам, – и узнаете, что Я Яхве, Бог ваш» (Исх., 16: 12)*. Но, как оказалось, израильтяне были менее доверчивы, чем Дороти и Тото, и ни демонстрации божественной магии, ни акта божественной милости не было достаточно, чтобы убедить их, раз и навсегда, что достаточно веры, чтобы повиноваться Яхве. Таким образом, израильтяне дают урок Богу и Моисею о неугомонности человеческой натуры, которую никогда не убеждают приказы сверху, и она всегда стремится исследовать самые дальние границы свободы.
Например, Бог отдал подробные распоряжения относительно сбора манны, чтобы «испытать» израильтян, то есть проверить, действуют ли они в соответствии с божественным законом. Хотя манна сыпалась как из рога изобилия, израильтянам было приказано собирать «столько манны, сколько нужно на этот день». Кто-то собрал много, кто-то – мало, но, удивительное дело, «у того, кто собрал много, не было лишнего, и у того, кто мало, не было недостатка». В шестой день следовало собрать двойную порцию, поскольку манна не будет падать с неба в седьмой день – «святая суббота Господня», – и здесь мы впервые в Библии встречаем слово «суббота» (шаббат). Собирали манну рано утром, поскольку «когда же обогревало солнце, оно таяло», и всю собранную манну следовало приготовить и съесть в тот же день; ее нельзя было запасти впрок, поскольку в манне, оставленной на ночь, «завелись черви, и оно воссмердело». Но в дополнительной порции, собранной в шестой день, червей не завелось, и ее можно было есть в субботу (Исх., 16: 4, 16–18, 20, 21, 23, 24).
Раввины, словно хлеб, падающий с небес, чтобы накормить беглых рабов, не производил достаточного впечатления, подробнейшим образом описали чудо манны. Раввины придумали, что Господь сотворил манну в сумерках между шестым и седьмым днем, и ее помолом занимались ангелы на третьем небе «для будущих праведников». Поглощающий манну сам становился подобен ангелам; манна целиком переваривалась организмом, вследствие чего больше не требовалось отправлять естественные надобности. Но если поглощающий манну впадал в грех, он вновь чувствовал необходимость «облегчать себя», как деликатно выражаются мудрецы. И никому не надоедал вкус манны, поскольку «достаточно было кому-то только захотеть какое-то блюдо, и не успевал он подумать, как вкус манны имел вкус желаемого блюда», сочинили раввины. Манна обладала чудесными свойствами. Она приобретала вкус того блюда, которое было особенно любимо тем или иным человеком – «для младенцев оно было как молоко, для юношей и девушек как хлеб, для стариков – как мед, для больных – как вкус ячменя, вымоченного в масле и меде». В субботу манна «выглядела красивее и была еще вкуснее».
Но неуправляемые израильтяне не были довольны даже пищей ангелов. Некоторые упрямые израильтяне оставили немного манны до следующего утра – и, конечно, к утру она зачервивела, «и разгневался на них Моисей» (Исх., 16: 20). Раввины сочинили, что манну припрятали Дафан и Авирам, два библейских персонажа, которые всегда появляются в раввинской литературе как противники Моисея. Их преступление раскрылось, когда в припрятанной ими манне завелись черви, которые «поползли из их шатров длинными ручьями, чтобы продемонстрировать всему обществу бесстыдство этих двух людей». Кроме того, Библия сообщает, что некоторые израильтяне, несмотря на запрет, пошли в субботу собирать манну – и, конечно, ничего не нашли. Они все-таки добились того, что теперь разозлился Яхве.
«Долго ли будете вы уклоняться от соблюдения заповедей Моих и законов Моих?» – упрекнул Бог Моисея, недовольный поведением израильтян (Исх., 16: 28). Подобные приступы раздражения, разочарования и горькие упреки будут характеризовать сложные отношения Яхве с избранным народом на протяжении Исхода и еще долгое время после Исхода.
Однако независимо от того, насколько дерзко израильтяне пренебрегали Божьей волей, как бы Яхве ни гневался, он не забирал обратно свои дары. Несмотря на все оскорбления и разочарование, которые Яхве был вынужден терпеть от своего избранного народа, хлеб каждый день падал с неба. «Сыны Израилевы ели манну сорок лет, доколе не пришли в землю обитаемую; манну ели они, доколе не пришли к пределам земли Ханаанской» (Исх., 16: 35). Сосуд с манной вместе с другими священными реликвиями хранился потом в Иерусалимском храме. «Возьми один сосуд, и положи в него полный гомор[79] манны, и поставь его пред Господом, – сказал Моисей Аарону, – для хранения в роды ваши» (Исх., 16: 33).
Только после смерти Моисея, сообщили раввины, манна перестала падать с неба.
Хотя Библия утверждает, что манна ежедневно падала с неба, самый древний рассказ о чуде был намного сдержаннее – манна, возможно, падала всего один раз. Элиас Ауэрбах высказывает предположение, что Жреческий кодекс, настаивая на том, что манна, не переставая, сыпалась с неба во время скитаний в Синайской пустыне, делает чудо еще более удивительным и тем самым подчеркивает славу и щедрость Бога. «Рассматривать манну как привычную пищу народа в течение сорока лет – абсурдное преувеличение чуда, – пишет Ауэрбах, – которое относится к более поздним пластам [Библии]». Но, как оказывается, не стоит ссылаться на Яхве, объясняя «чудо» перепелов и манны, которые, скорее всего, были результатом природных явлений. Из всех научных объяснений чудес Исхода объяснение истории о еде, падавшей с неба, является наиболее убедительным.
Перепела, которые покорно предложили себя голодным израильтянам, по словам Мартина Нота, были, вероятно, перелетными птицами, которые, как известно, во время миграции между Европой и Африкой, весной и осенью, собираются в стаи на средиземноморском побережье Синайского полуострова. Иосиф Флавий сообщает, что птицы настолько ослабли после долгого перелета, что их можно было ловить руками, и даже сегодня весной и осенью в этом районе бедуины ловят руками ослабевших приземлившихся птиц. «Сообщения о перелетных птицах, летящих из Африки, которые садятся на полуострове, измученные долгим перелетом, неоднократно подтверждались в наше время», – пишет Вернер Келлер.
Манна тоже, возможно, никак не связана с божественным вмешательством. Из описания в Библии манна представляет собой сладкое, желтовато-белое, загустевшее вещество, которое образуется из затвердевших выделений тлей, известных как Trabutina mannipara и Najacoccus serpentinus, живущих колониями на тамариске. «Эти белые шарики тают в жару и застывают в холод, – сообщает один ученый, подтверждая библейскую историю. – Местные жители собирают эти шарики рано утром, варят их, и получается что-то вроде хлеба. Еда быстро портится и привлекает муравьев». Еще в XV веке манна была товарной культурой на Синае, когда немецкий паломник сообщил, что «монахи и арабы собирают, хранят и продают [манну] паломникам и странникам, которые идут по этому пути», и в наши дни на Синае по-прежнему собирают и экспортируют это вещество под фирменной маркой «Mannite» в качестве деликатеса для благочестивых гурманов. «В хорошие годы, – утверждает один историк-библеист, – бедуины на Синае за утро собирали по 4 фунта на человека».
Эти объяснения не устроили бы авторов Библии, которые во всех событиях в жизни Моисея, от рождения до смерти, видели руку Бога, как и во всех случаях с израильтянами во время Исхода, какими бы они ни были обыденными. Яхве сделало особенным в глазах израильтян не то, что он претендовал на роль единственного и неповторимого Бога, и не то, что он презирал идолов и изображения, то, что требовали другие боги. Скорее, Яхве был чем-то новым и революционным в истории религии именно потому, что очень часто являл себя и действовал по собственной воле, а не демонстрировал время от времени божественные фокусы при содействии Моисея.
На самом деле чудеса, которые украшают библейский текст, предлагались авторами для того, чтобы высказать некую теологическую точку зрения, с которой толкователи иудейско-христианской традиции объясняли своим прихожанам на протяжении столетий чудо перепелов и манны. Раввины учили, что манна доставлялась израильтянам каждый день, благодаря чему они были избавлены от необходимости собирать и носить ее по пустыне, для того чтобы «они день за днем зависели от Божьей помощи и упражнялись в вере». Отцы церкви пошли еще дальше, утверждая, что обеспечение питанием неблагодарной толпы свидетельствует о том, что Божья благодать не зависит от веры и добрых дел. «Какое поколение израильтян заслуживало быть оставленным в час опасности Яхве, так это поколение Исхода, – пишет один католический ученый. – Они были не только абсолютно лишены веры и уверенности, которые требовались от Израиля в священной войне, но и выражали недовольство Моисеем (и Яхве) чуть ли не кощунственным способом».
Важная, но по большей части упускаемая из виду подробность о Боге, Моисее и Исходе глубоко запрятана в одной из бесчисленных притч и проповедей, которые предлагали раввины, чтобы отметить удивительные свойства манны. Два израильтянина пришли к Моисею и потребовали, чтобы он разрешил их спор о праве собственности на раба. Первый человек настаивал, что второй человек украл его раба, а второй утверждал, что он купил раба у первого. Моисей отложил решение до следующего утра – он знал, что количество манны точно рассчитано на каждую семью, и утром будет видно, в какой семье будет дневная порция, предназначавшаяся рабу. Когда утром Моисей зашел в шатер первого человека, он нашел порцию, принадлежавшую рабу, что явилось, говорится в раввинской истории, «наглядным доказательством, что раб по-прежнему принадлежал первому человеку и не продавался». Моисей, естественно, «приказал вору вернуть собственность законному владельцу», но напоминает нам, что отмена рабства никогда не была целью Бога и Моисея в библейском рассказе об Исходе – израильтяне владели рабами и использовали рабов-евреев на протяжении всей библейской эпохи, и Пятикнижие Моисеево спокойно относится к факту человеческого рабства. Хотя Моисей-освободитель в более поздние века считался сияющим символом свободы, Моисей из плоти и крови, как он изображался в Библии, никогда не был сентиментален. Однажды ему удалось привести израильтян в место, где они могли поклоняться Богу так, как того требовал от них Моисей, – он дал израильтянам свободу, чтобы подчиняться Богу, называемому Яхве, – и он был более озабочен утверждением своей власти над израильтянами и наказанием противников за неповиновение, чем вопросом уничтожения рабства.
В далекой древности Моисея представили харизматическим лидером, мягким и милосердным законодателем, протодемократом, который был сторонником идеала свободы и правил к всеобщему удовольствию. «Моисей был избранным лидером, – утверждал Филон, – он стал им, в отличие от некоторых, которые проложили свой путь к власти и господству силой оружия и интриг, с помощью армий и мощных флотов, благодаря добродетельности и совершенству и благожелательному отношению ко всем людям, которое он всегда испытывал и проявлял…» Такое же благоговейное отношение к Моисею прослеживается на протяжении двух тысяч лет в проповедях и наставлениях, в политической пропаганде и в речах с импровизированной трибуны, в сакральном искусстве и массовой культуре.
Но, внимательно читая библейский текст, понимаешь, что Моисей был не более любим, чем любой другой самодержец в истории. Библия не забывает напоминать нам, что народ Израиля был «жестоковыйный», то есть неуправляемый, неблагодарный, вечно недовольный, скорый на требование одолжений и быстро забывающий одолжения, которые ему были сделаны, упорно настаивающий на праве делать, что ему заблагорассудится, и готовый сомневаться в своем лидере и даже обвинять его при малейших неприятностях. Другими словами, израильтяне были людьми обычными и ничем не примечательными и вели себя точно так, как всегда ведут себя простые смертные в отношении тех, кто пытается править ими без их согласия.
«Вы были непокорны Господу, – выговаривал израильтянам Моисей, – с того самого дня, как я стал знать вас» (Втор., 9: 24).
Можно, конечно, отнестись к израильтянам с большим состраданием и пониманием, чем это сделали авторы Библии. Все-таки Моисея не избирал никто, кроме Бога, которого никто не слышал и не видел, и Бог пока что не соизволил разговаривать с кем-то, кроме Моисея и его брата. Кроме того, Моисей убедил израильтян уйти из относительной безопасности и удобства, которые они имели в Египте, в безлюдную, таящую угрозу пустыню, дав смутное обещание, что когда-нибудь они придут в далекую землю, «текущую молоком и медом». Подобные речи наверняка уже слышали бедные и угнетенные, и история убеждает нас, что на протяжении веков их будут слушать вновь и вновь. Библия призывает читателей рассматривать скептицизм и неповиновение израильтян Моисею как ужасающее отсутствие веры, но современный читатель, возможно, имеет абсолютно другое мнение о человеке, который утверждал, что говорит от имени невидимого бога, и стремился управлять народом в условиях жесткой теократии[80].
Действительно, напряженность между Моисеем и израильтянами во время долгого путешествия по Синаю постоянно росла. Иногда израильтяне жаловались на нехватку пищи и воды, иногда выражали недовольство однообразной едой – им очень быстро надоели перепела и манна. И Моисей, подобно лидерам во все времена, которые сталкивались с голодной толпой, стремился переложить вину за отсутствие провизии в пустыне на кого-нибудь другого. Примечательно, что этим другим, на кого Моисей решил направить гнев избранного народа, был Бог. «Вы не против нас ропщете, мы ничто, – поспешили сообщить израильтянам Моисей с Аароном. – Вы против Яхве ропщете, а не против нас» (Исх., 16: 7–8)*.
Итак, Моисей попытался осадить тех, кто сомневался в законности его политической власти, изобразив их отступниками и еретиками, – неповиновение Божьему посланнику, утверждал Моисей, равносильно неповиновению Богу. Хотя Моисей уже давно воспевался как символ освобождения и свободы, его слова упрека были теми же, что всегда приводили к кровавым последствиям, будучи использованы инквизиторами на службе самодержавия и теократии на протяжении всей истории. И как мы увидим, Моисей был готов перейти от слов к делу в чистке рядов и подавлении восстаний, поднятых теми, кто выражал недовольство.
В определенные моменты в Библии Моисею доверено играть роль Бога. «Смотри, Я поставил тебя Богом фараону, а Аарон, брат твой, будет твоим пророком, – сказал Бог, отправляя Моисея с миссией в Египет. – Итак, он будет твоими устами, а ты будешь ему вместо Бога» (Исх., 7: 1; 4: 16). Но Библия не превращает Моисея в полубога или супергероя – факт, благодаря которому Библия стоит отдельно от других священных писаний древнего Ближнего Востока, – и он предстает человеком со всеми присущими человеку недостатками, а не святошей. Как отмечалось ранее, некоторые ученые обнаружили анти-Моисееву традицию прямо под поверхностью библейского текста, иногда открыто осуждающую Моисея.
Библия, например, откровенно рассказывает о недостатках и слабостях Моисея – о медлительности речи, моментах робости и даже трусости, приступах гнева и депрессии, готовности совершать ужасные злодеяния и постепенном ухудшении отношений с Яхве, от доверия и дружеского взаимопонимания до демонстративного неповиновения. В конце бурной, беспокойной жизни, как мы увидим, Моисей подвергся наказанию от руки Божьей: он был осужден на смерть, не дойдя до Земли обетованной – возможно, даже казнен – самим Богом, который когда-то помогал ему. Моисей умер в одиночестве, и Бог взял на себя труд тайно похоронить Моисея, так что «никто не знает места погребения его даже до сего дня» (Втор., 34: 6).
Библейские отрывки, в которых, похоже, очерняют Моисея, возможно, остатки политической конкуренции между жреческими кастами древнего Израиля, одной, которая прослеживала свое происхождение от Аарона, и другой, утверждавшей, что ведет происхождение от Моисея. Авторы Жреческого кодекса, вероятно, были ааронитами, то есть вели происхождение от Аарона, а элохист был, возможно, жрецом из так называемого поколения Малхиилова. Каждый из авторов Библии чувствовал себя вправе давать собственную интерпретацию священной истории древнего Израиля, даже если это означало умаление достоинств личности такой главной и доминирующей, как Моисей. Проблема представления Моисея была не столько теологической, сколько политической, и именно поэтому он попал под перекрестный огонь жреческой риторики.
Корни анти-Моисеевой традиции, вероятно, уходят в период разделенной монархии в древнем Израиле, когда империя Давида и Соломона разделилась на два соперничающих царства: Южное царство – Иудея и Северное царство – Израиль. Иерусалим остался столицей Иудеи, где продолжали царствовать потомки царя Давида, и местом главного храма Яхве – показательно, что священники, служившие в Иерусалиме, проследили свое происхождение до первосвященника Израиля, Аарона. В городах Дан и Вефель Северного царства Израиль были святилища Яхве – и священники, служившие в святилище в Дане, утверждали, что ведут происхождение от Моисея. После разрушения Северного царства в 722 году до нашей эры все жреческие касты оказались в Иерусалиме, где продолжилось прежнее соперничество.
Противоборствующие группировки имели диаметрально противоположные мнения о Моисее. К примеру, элохист, который, предположительно, был священником из Северного царства, почитал и прославлял Моисея, а яхвист, связанный с царским двором Южного царства, считал Моисея не более чем «вдохновенным пастырем, которого Яхве использовал для передачи людям своей воли». Некоторые библейские авторы готовы высказывать еще более резкие суждения о Моисее, что объясняет, почему в определенные моменты в Библии он изображается трусом, капитулянтом, бунтарем против самого Бога.
Менее острые подробности, нашедшие свое место в Библии, рассматриваются некоторыми учеными как «полемика против притязаний Северного царства» жрецов, бывших родом из Иерусалима, как попытка показать, что «предки Северного царства лишились привилегии быть избранным Богом народом…». Древние библейские пропагандисты чувствовали себя вправе показать Моисея несовершенным человеком, имеющим множество недостатков.
Оставив в стороне политику жрецов, некоторые читатели, одаренные богатым воображением, придумали поразительный рассказ о жизни – и смерти – Моисея. Популярная книга любителей заговоров – книга пророка Осии, в которой вспыльчивый пророк из Северного царства довел себя до неистовства из-за ужасающего поведения своих братьев-израильтян: «Клятва и обман, убийство и воровство, и прелюбодейство крайне распространились, и кровопролитие следует за кровопролитием» (Ос., 4: 2). Для некоторых ревизионистов непонятные слова и фразы Осии скрывают смутные воспоминания о заговоре против Моисея его врагов из израильтян.
Самым известным из теоретиков заговора был Зигмунд Фрейд, который прочел книгу Осии и высказал еще более шокирующее (и абсолютно фрейдистское) предположение. Осия, заявил Фрейд, сохранил «явные признаки предания о том, что Моисей, основатель религии, умер насильственной смертью во время восстания своего непокорного и упрямого народа». Анти-Моисеева традиция, как ее видел Фрейд, не является делом нескольких недовольных жрецов, которые стремились очернить репутацию Моисея в угоду собственным политическим мотивам. Фрейд придерживался мысли, что израильтяне не только выступали против Моисея, но и убили его.
«Великое деяние – и злодеяние – первобытных времен, убийство Отца, было приписано евреям, – пишет Фрейд в книге «Моисей и монотеизм», – потому что судьба распорядилась так, что они воспроизвели его в виде убийства Моисея, этого их „отцовского суррогата“». Фрейд считал, что «чувство вины, связанное с убийством Моисея, явилось толчком к возникновению желанной фантазии о приходе Мессии, который придет, чтобы дать своему народу искупление и обещанную власть над миром»[81].
«Ближе к концу вавилонского изгнания в еврейской среде возникла надежда, что этот жестоко измученный человек, Моисей, вот-вот вернется из загробного мира, – делает вывод Фрейд в книге «Этот человек Моисей», – и выведет свой раскаявшийся народ, – а возможно, не только этот народ, – в страну вечного блаженства».
Ученые, придерживающиеся более умеренных взглядов, не разделяли (и продолжают не разделять) это мнение. Даже Эрнст Зеллин[82], ученый, чье предположение об убийстве Моисея принял Фрейд, в конечном итоге отказался от собственной гипотезы.
«Предполагаемое убийство Моисея не может быть соответствующим образом поддержано библейскими источниками, – добавляет Джей Ю. Гонен, психоаналитик-историк, который нашел предполагаемые свидетельства в книге пророка Осии, – в лучшем случае притянутыми за уши». Тем не менее даже такой критик, как Гонен, признает, что ропот и недовольство израильтян против Моисея, столь подробно описанные в Библии, возможно, отражают «убийственную ярость, [что] так же важно, как фактическое убийство», и соглашается с тем, что Библия содержит не один момент, когда сыны Израиля «ропщут» на своего отца на небесах и лидеров на земле, и, не в последнюю очередь, на Моисея.
Как ни странно, но Фрейд продолжает утверждать, что израильтяне похоронили убитого ими человека и нашли нового, который должен был вывести их из пустыни, и дали новому предводителю то же имя, какое было у прежнего предводителя! Первый Моисей, предположил Фрейд, был египетским принцем, последователем фараона Эхнатона и поклонялся богу солнца Атону, который сделался освободителем народа Израиля и вывел его в пустыню, где люди так устали от его жестокого, деспотичного правления, что восстали против него, убили и похоронили в безымянной могиле где-то в зыбучих песках Синая. Второй Моисей, согласно Фрейду, был мадианитянином, зятем Иофора и человеком, которого израильтяне выбрали, чтобы он вывел их из пустыни.
«Мы, однако, не знаем никаких личных особенностей этого второго Моисея, он полностью заслонен первым, египетским, и угадывается разве что по некоторым намекам, скрытым в противоречиях библейского текста, где описывается личность Моисея», – признается Фрейд. Фрейд использовал все неясности и несоответствия библейского контекста в качестве доказательств существования двух Моисеев. «Моисей характеризуется как властный, вспыльчивый, зачастую даже яростный человек, а с другой стороны, о нем же говорится, что он был самым терпеливым и „кротким“ из людей», – объясняет Фрейд, высказывая предположение, что «предание или легенда должны были привести египетского Моисея к мадианитянам, чтобы слить этих двух людей в одного». Итак, Фрейд пришел к выводу, что «египетский Моисей никогда не был в Кадесе и не слышал имени Яхве, тогда как мадианитянский Моисей никогда не бывал в Египте и ничего не знал об Атоне».
Предположения Фрейда об убийстве Моисея рассматриваются как проявление инакомыслия. «Прискорбно, что столь значимый в своей области ученый, такой как Зигмунд Фрейд, мог позволить себе издать настолько ненаучную работу, основанную на безосновательных гипотезах», – раздраженно говорит Мартин Бубер. На самом деле основатель психоанализа, похоже, страдал чем-то вроде Моисеева комплекса – Фрейд сравнивал себя с Моисеем, а своего ученика Юнга с Иешуа, ближайшим сподвижником и преемником Моисея, по крайней мере, до тех пор, пока они окончательно не рассорились. Приезжая в Рим, Фрейд всегда совершал, по его словам, паломничество к Моисею Микеланджело: «…я ежедневно стоял в церкви перед статуей, изучал ее, измерял, зарисовывал…» Фрейд сам назвал свое предположение о втором Моисее «полностью моей выдумкой» и, признавая шаткость своих обоснований в работе «Этот человек Моисей», сделал подзаголовок «исторический роман».
Но даже если Фрейд ошибался, даже если Моисей сумел пережить недовольство и угрозы собственных сторонников, он жил в постоянном страхе во время скитаний по пустыне. Библия, например, сообщает, что израильтяне были готовы вновь поднять восстание, когда добрались до следующей остановки в Рефидиме и не нашли воды, чтобы напиться.
«Зачем ты вывел нас из Египта, – кричал на Моисея народ, – уморить жаждою нас и детей наших, и стада наши?»
«Почему вы укоряете меня? – раздраженно отвечал им Моисей. – Почему искушаете Господа?» И тут же взывал с мольбой к Яхве: «Что мне делать с народом сим? еще немного, и побьют меня камнями» (Исх., 17: 2–4)*.
Моисей был сильно напуган, но Бог шепнул, что все образуется, и приказал ему собрать несколько старцев, взять свой незаменимый посох и пойти к той горе, на которой Бог завербовал упорно сопротивлявшегося Моисея.
«Вот, Я стану пред тобою там на скале в Хориве, и ты ударишь в скалу, и пойдет из нее вода, и будет пить народ» (Исх., 17: 6).
Моисей сделал, как ему было сказано. Хватило одного удара посоха, чтобы из скалы забил фонтан пресной воды, и израильтяне утолили жажду. Яхве наблюдал с выступа на вершине скалы, хотя Библия говорит, что Бог невидим для всех, возможно, даже для Моисея. Но вода была самая что ни на есть настоящая, и сердитые израильтяне пили ее и никак не могли напиться. Согласно Библии, израильтяне дали этому месту двойное название, Масса (источник искушения) и Мерива (источник распри), «по причине укорения сынов Израилевых и потому, что они искушали Господа, говоря: есть ли Господь среди нас или нет?» (Исх., 17: 7). Ученые полагают, что в древности источник был тем местом, где кочевые племена обычно решали свои «споры по закону», и таким образом топонимы, возможно, попали в Библию из древних преданий. Но в данном случае перед мучимой жаждой толпой стоял Моисей, и автор Библии сообщает, что Моисей серьезно опасался за свою жизнь: «Они почти готовы забить меня камнями».
Даже мудрецы, ничем не отличаясь от Фрейда, были способны представить убийство Моисея израильтянами. «О, повелитель мира! Я, конечно, приговорен к смерти! – в отчаянии кричит Моисей в одном из рассказов Мидраша, связанных со случаем отсутствия питьевой воды. – Ты приказываешь мне не обижаться на них, но если я послушаюсь тебя, то они меня, конечно, убьют».
«Попробуй делать как я, – отвечает Моисею Бог. – Я отвечаю добром на зло, и ты отвечай им добром на зло, и прости их прегрешения; иди и встань перед народом, и Мы посмотрим, кто осмелится прикоснуться к тебе».
Бог не всегда будет таким добродушно-веселым и беззаботным. Позже Библия сообщит о еще одном случае, когда израильтяне были близки к восстанию из-за отсутствия воды, о еще одном обращении Моисея к Яхве с просьбой о божественном спасении, о еще одном чуде, когда вода пошла из скалы от удара жезла Божьего. Раввины сочинили, что родник Массы-Меривы блуждал вместе с израильтянами и позже появился опять, но ученые-библеисты предполагают, что две одинаковые истории не что иное, как «повторы». Правда, есть принципиальное отличие между этими двумя историями: как мы увидим, во втором случае, когда Моисей ударил по скале и появилась вода, деятельный Бог по имени Яхве расценил это как проявление недопустимой самонадеянности. Чудо воды из скалы в Массе – первое смутное предзнаменование ужасного наказания, которому подвергнется Моисей, и в словах Бога в раввинской истории – «Мы еще посмотрим, кто осмелится прикоснуться к тебе» – сквозит жестокая ирония.
Среди подстерегавших в пустыне опасностей была одна, которая приняла человеческое обличье. Отсутствие дорог на Синае еще не означало отсутствие людей; кочевые племена, бродившие по каменистой пустыне, нападали на чужаков, посмевших вторгнуться на их территорию или случайно перешедших некую невидимую границу из камней и песка. Когда в Рефидиме израильтяне, установив шатры, наслаждались отдыхом, свежей водой и перепелами с манной, тут же появилась диверсионно-разведывательная группа амаликитян, которые разбили поблизости военный лагерь.
Израильтянам еще не приходилось использовать оружие, которое они взяли с собой из Египта. Моисей обратился к одному из своих помощников – молодому человеку по имени Иисус (Иешуа), которому было суждено стать преемником Моисея, предводителем израильтян, и с которым мы сейчас впервые встретились в библейском рассказе, – и отдал приказ, который, должно быть, произвел на всех ошеломляющее впечатление.
«Выбери нам мужей и пойди – сразись с Амаликитянами, – рявкнул Моисей. – Завтра я стану на вершине холма, и жезл Божий будет в руке моей» (Исх., 17: 9)*.
На следующее утро Иисус собрал войска и выдвинулся из лагеря, в то время как Моисей поднялся на вершину холма, откуда открывался вид на место, где должны были встретиться в бою израильтяне с амаликитянами. С Моисеем были старейшины, Аарон и Ор, и старцы эти, стоя на вершине холма, наблюдали, как воины Израиля, бывшие рабы, подняли оружие и вошли в соприкосновение с амаликитянами. Сначала израильтяне, а затем амаликитяне недолго владели преимуществом по ходу боя, и вскоре Моисей заметил любопытную связь между ходом боя и положением своих рук.
«И когда Моисей поднимал руки свои, одолевал Израиль, а когда опускал руки свои, одолевал Амалик» (Исх., 17: 11).
Проходил час за часом, а Моисей все стоял с поднятыми руками. Но ему было восемьдесят лет, и он устал от долгого стояния с поднятыми руками. Аарон с Ором заметили, что, несмотря на все усилия, Моисей скоро уронит руки. Они нашли камень, посадили на него Моисея, встали по обе стороны и удерживали его руки в том положении, которое должно было принести израильтянам победу.
«Но руки Моисеевы отяжелели, и тогда взяли камень и подложили под него, и он сел на нем, Аарон же и Ор поддерживали руки его, один с одной, а другой с другой стороны. И были руки его подняты до захождения солнца. И низложил Иисус Амалика и народ его острием меча» (Исх., 17: 12–13).
В Рефидиме произошло нечто удивительное, но часто упускаемое из виду: израильтяне сформировались в батальоны, вступили в решительный бой с сильным противником, удерживали оборону и не пытались бежать. Бог возложил на человечество бремя борьбы с врагами Израиля, и теперь священная война стала делом людей. Действительно, как отмечает Бревард Чайлдс, библейский рассказ о победе над амаликитянами «стал одним из доказательств в поддержку теории справедливой войны Августина[83]».
Бесплодная пустыня, «по которой Моисей водил евреев до тех пор, пока не сделал из них воинственный народ», пишет Роберт Грейвс о Синае в своей биографии «Lawrence and the Arabs» («Лоуренс и арабы»), стала наковальней, на которой ковалась независимость нации рабов. Имел место абсолютно новый способ освобождения из рабства: рабы стали воинами, а воины одержали победу в своей первой битве. Впереди будет еще очень много сражений, прежде чем они получат приз, обещанный им Яхве, но ни один из них никогда не забудет этот день, когда меч Израиля впервые пролил кровь врага.
«Напиши сие для памяти в книгу и читай вслух Иисусу, – ликуя, сказал Бог Моисею, тем самым подтверждая авторство Моисея, по крайней мере, фрагмента Пятикнижия, – что Я совершенно изглажу память Амаликитян из поднебесной» (Исх., 17: 14)*.
Амаликитяне были первыми из великого множества противников, с которыми израильтяне сойдутся в бою, иногда одерживая победу, иногда терпя поражение, в ближайшие несколько сотен лет библейской истории. «Дикое племя бедуинов» – так описывает их Мартин Бубер, и, по мнению более современных ученых, они входили в союз кочевых племен, которые скитались по Синаю. Однако из всех врагов Израиля за его долгую историю амаликитян вспоминают – и осуждают – с особой горячностью и в самой Библии, и во всей еврейской традиции.
Библия ничего не рассказывает о зверствах, которые вызвали такой страх и ненависть, но раввинам удалось сочинить несколько историй о жестокости амаликитян. Согласно одной раввинской истории, амаликитяне сообщили фараону, что трехдневный уход в пустыню – хитрость, придуманная израильтянами, тем самым они спровоцировали разгневанного монарха организовать преследование израильтян. Согласно другой истории, амаликитяне нанесли израильтянам особенно сильный и подлый удар во время битвы при Рефидиме. Каким-то образом амаликитянам попал в руки список рабов из египетских архивов – на каждом кирпиче, сделанном рабом-израильтянином, стояло его имя, и писцы фараона тщательно записывали результаты труда каждого человека. Итак, амаликитяне смогли выманить солдат Израиля из лагеря, обращаясь к каждому по имени с «дружескими» словами. «Те, кто отозвались на „дружеские“ слова, нашли верную смерть от его рук, и Амалик не просто убил их, а изуродовал трупы, отрезал некую часть тела, подбросил ее к небу и с насмешкой сказал: „Здесь ты будешь иметь все, что пожелаешь“». Понятно, что «некой частью тела» был мужской половой орган, «делая так, он глумился над символом Аврамова завета». Иисус, напротив, превозносился в том же рассказе, поскольку он «не отплачивал подобным за подобное» в момент победы и «гуманно» обращался с врагом, то есть ограничился тем, что отрубил головы острым мечом, «казнь, которая не унижает достоинства».
Интересный отрывок в книге Второзакония наводит на мысль, что раньше израильтяне уже вступали в бой с амаликитянами и потерпели унизительное поражение. «Помни, как поступил с тобою Амалик на пути, когда вы шли из Египта, – напомнил Моисей в длинной прощальной речи, обращенной к израильтянам, – как он встретил тебя на пути, и побил сзади тебя всех ослабевших, когда ты устал и утомился, и не побоялся он Бога» (Втор., 25: 17–18). Исходя из этого рассказа можно сделать вывод, что амаликитяне подъехали сзади и безжалостно расправились с отставшими, в то время как основные силы израильтян продолжали движение вперед – «обычное дело для войны в пустыне», по мнению Ауэрбаха, и это «несомненно, часто происходит в других местах». Однако этого оказалось достаточно для возникновения кровавой вражды, которая продолжалась в течение нескольких веков библейской истории. «Неспособность жалеть слабых и беззащитных – акт неслыханного варварства, ставший причиной непрекращающейся ненависти Израиля», – считает Бревард Чайлдс и указывает, что позже Бог приказал Саулу уничтожить амаликитян: «Вспомнил Я о том, что сделал Амалик Израилю, как он противостал ему на пути, когда он шел из Египта; теперь иди и порази Амалика, и истреби все, что у него; и не давай пощады ему, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до осла» (1 Цар., 15: 2–3).
«И когда Господь Бог твой успокоит тебя от всех врагов твоих со всех сторон, на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе в удел, чтоб овладеть ею, изгладь память Амалика из поднебесной, – скажет Моисей израильтянам накануне своей смерти. – Не забудь» (Втор., 25: 19)*.
А вот сэр Флиндерс Питри, легендарный британский археолог, руководивший раскопками на Ближнем Востоке, считал, что амаликитяне были всего лишь местным племенем бедуинов, защищавшим свою территорию, в особенности оазис, от чужестранцев, которые однажды пришли из пустыни и присвоили себе драгоценные источники. Так что можно считать, что в битве при Рефидиме израильтяне были захватчиками, а не жертвами агрессии, армией, вторгнувшейся на чужую территорию, которая силой оружия прогнала амаликитян с их племенных земель, удовлетворила потребности в воде, а затем двинулась дальше. Бог, как мы увидим, одобрил еще более жестокое обращение с мадианитянами во время марша по пустыне. И Моисей, поначалу такой робкий и нерешительный, после победы, одержанной в битве с амаликитянами, с энтузиазмом провел Синайскую кампанию.
Победа над амаликитянами была настолько впечатляющей, что Моисей задержался в Рефидиме, чтобы построить жертвенник, который назвал Адонай-Нисси: «Господь – знамя мое». Но Моисей предупредил, что амаликитяне не полностью разбиты. «Рука на престоле Яхве, – сказал он, и это было то ли ритуальным заклинанием, то ли боевым кличем, – война будет у Яхве против Амалика из рода в род» (Исх., 17: 16). На протяжении веков в еврейской традиции «Амалик» стал своего рода нарицательным именем любого агрессора, легко проливавшего еврейскую кровь, от римлян во время гонений Адриана до нацистов во время холокоста. По словам раввинов, «престол Бога не упрочится окончательно, пока семя Амалика, воплощение злобы и преступления, не будет искоренено навсегда».
Известие о том, что произошло с израильтянами на Синае, достигло земли Мадиамской, возможно, от уцелевших амаликитян или свидетелей битвы – казалось бы, безлюдная дикая местность, а гудела от слухов. Человеком, слушавшим эти рассказы с особым интересом, был Иофор, тесть Моисея, и незнакомец, которого он однажды приютил, вызвал у него восхищение. «Иофор, что сделал Бог для Моисея и для Израиля, народа Своего, когда Яхве вывел Израиль из Египта» (Исх., 18: 1)*. И тогда Иофор решил отправиться в Синайскую пустыню на поиски Моисея.
Вместе с Иофором пошли Сепфора и два ее сына, Гирсам и Елиезер. Когда мы последний раз встретили Сепфору, она вместе с Моисеем и с одним или обоими сыновьями[84] направлялась в Египет.
В Библии ничего не говорится, когда именно, как и почему Сепфора с детьми вернулись в Мадиам. Фактически, в тексте Исхода смешались два варианта одной и той же истории: элохист предположил, что Сепфора вернулась домой к отцу, в то время как яхвист решил, что Сепфора все время была с Моисеем; элохист упоминает двух сыновей, а яхвисту известен только один. Позже автор Библии пытался разрешить конфликт, объясняя, что в какой-то момент Моисей «отправил ее к тестю», и теперь Иофор взял на себя труд привести Сепфору с сыновьями в пустыню для воссоединения с Моисеем. Автор Библии делает паузу в повествовании, чтобы поразмышлять над значениями имен, данных сыновьям Моисея. Гирсам («чужестранец») относится к изгнанию Моисея в Мадиам, где он был «пришелец в земле чужой», Елиезер («Бог помог») означает, что «Бог отца моего был мне помощником и избавил меня от меча фараонова» (Исх., 18: 3–4).
Довольно странно, что Моисей не потрудился приветствовать Сепфору, женщину, однажды спасшую ему жизнь, у которой хватило смелости не спасовать перед Яхве во время ночного нападения на пути из Мадиама в Египет, и своих сыновей, один из которых играл важную роль в кровавом ритуале, совершенном Сепфорой в ту страшную ночь. Автор Библии не считает нужным упоминать, питал ли Моисей нежные чувства к своей семье, и о них больше ничего не слышно после воссоединения на Синае. Позже, как мы увидим, Мариам будет выражать недовольство женой Моисея, но не говорится, была ли это Сепфора или какая-то другая жена. Однако ни в Библии, ни в раввинской литературе ничего не говорится о том, что Моисей наслаждался компанией Сепфоры или другой женщины, которая некогда в Мадиаме произвела на свет двух сыновей. «С тех пор как он получил Божественное откровение, – жалуется Сепфора своей золовке Мариам в истории, рассказанной раввинами, – он больше не интересуется своей женой».
Если это так, то Моисей единственный из знаменитых мужчин в еврейской Библии практиковал воздержание – Давид обладал ненасытным сексуальным аппетитом, Соломон имел тысячу жен и любовниц, и другие цари Израиля имели гаремы. Даже Осия, ругавший своих братьев-израильтян за плотскую невоздержанность, взял в жены блудницу. Но Моисей был, по-видимому, слишком стар, или слишком устал от обязанностей руководителя, или слишком утомился от сложных отношений с Яхве, чтобы проявлять повышенный интерес к сексу.
Мудрецы, предложившие мистическое объяснение его воздержанию, не преминули отметить, что Моисей не испытывал особого интереса к плотским наслаждениям. Они вернулись к сцене на горе Хорив, где Яхве приказал Моисею снять обувь; это означало, по мнению раввинов, что Бог хотел, чтобы Моисей «разорвал все, что связывало его с земными делами, и даже отказался от супружеской жизни». Встревоженный представлением Моисея, ведущего монашеский образ жизни, архангел Михаил осмеливается высказать свои опасения Богу: «О, повелитель мира, возможно ли, чтобы твоей целью было уничтожение человечества? Благословение возможно, только если мужчина и женщина едины». Но Бог постановил, что отныне единственным брачным партнером Моисея будет Шехина, царственная личность в еврейской мистической традиции. Моисей проявляет собственнические инстинкты к Шехине, питая надежду, «что Шехина останется с Израилем». Тем не менее представление об интимных отношениях между Моисеем и Шехиной гораздо хуже, чем монашеский образ жизни, поскольку свидетельствует о том, что Моисей хотел вступить в некие божественные отношения с личностью, которая считалась супругой Бога или, возможно, даже женским проявлением Бога.
«Моисей родил детей, он выполнил долг перед миром, – говорит Бог архангелу Михаилу. – Я хочу, чтобы теперь он соединился с Шехиной, которая может ради него спуститься на землю».
Если в момент воссоединения семьи Моисей не проявил никаких чувств к Сепфоре и сыновьям, то Иофору он оказал уважение и почтение и даже выразил истинную любовь. «Моисей вышел навстречу тестю своему, и поклонился, и целовал его» (Исх., 18: 7).
Они обменялись любезностями, а затем Моисей пригласил священника Мадиамского в свой шатер для личной беседы, поскольку не хотел, чтобы их разговор услышали жена и дети, старейшины и даже его доверенные помощники.
Что Моисей говорил Иофору в уединении своего шатра? Библия высказывает предположение, что Моисей хотел убедить Иофора в том, что племенной Бог израильтян такой же могущественный, как боги Мадиама, а возможно, даже более могущественный.
«И Моисей рассказал своему тестю обо всем, что сделал Яхве с фараоном и с Египтянами за Израиля, о всех несчастьях, какие постигли их, и как избавил их Господь. Иофор радовался о благодеяниях, которые Яхве явил Израилю» (Исх., 18: 8–9)*.
Следует отметить, что Моисей не пытался убедить Иофора, что Яхве один-единственный Бог, то ли из уважительного отношения к своему тестю-язычнику, то ли потому, что Моисей тоже считал Яхве только одним из богов. «Благословен Яхве, – сказал, наконец, старый язычник. – Теперь я знаю, что Яхве величайший из богов, потому что освободил народ от власти Египтян, которые так превозносились над Израильтянами» (Исх., 18: 10–11)*. Благочестивые комментаторы Библии предостерегают от «буквального понимания текста Ветхого Завета», но Джон Кальвин был не одинок в своих выводах, когда сказал, что слова Иофора «попахивают политеизмом».
Библия не сообщает, о чем еще говорили Моисей с Иофором во время беседы с глазу на глаз, и, по-видимому, в тексте недостает чего-то важного, поскольку дальше нам рассказывают, что Иофор, священник Мадиамский, а не Моисей, избранный посланник Яхве, или Аарон, первосвященник Израиля, совершил первый зафиксированный в Библии обряд жертвоприношения Яхве в Синайской пустыне. Когда нож разрезал жертвенное животное, когда кровь проливалась на алтарь, когда сжигалось жертвенное животное, этим священным обрядом руководил язычник. А Моисей вообще не упоминается.
«И принес Иофор, тесть Моисеев, всесожжение и жертвы Богу; и пришел Аарон и все старейшины Израилевы есть хлеба с тестем Моисеевым пред Богом» (Исх., 18: 12).
Общепринятое объяснение удивительной роли Иофора – объяснение, которое на протяжении веков использовали комментаторы-раввины, – состоит в том, что Иофор, находясь под впечатлением того, что Бог сделал для своего избранного народа, принял веру Израиля. Согласно Мидрашу, Иофор признает всемогущество Бога задолго до встречи с Моисеем и, следовательно, его народ считает Иофора вероотступником. Отступничество Иофора, по мнению раввинов, объясняет, почему дочерям Иофора «пришлось самим ходить за стадами» и почему «пастухи отгоняли их от колодца и не давали наполнять корыта, чтобы напоить овец». Раввины даже были готовы почитать Иофора больше, чем Моисея, как инициатора жертвоприношения Богу. «По правде говоря, это бросает тень позора на Моисея и шестьдесят тысяч евреев за то, что они не поблагодарили Бога за освобождение из Египта, пока не пришел Иофор и сделал это». Даже если это и так, то старый священник Мадиамский на самом деле не приносил жертву Богу Израиля, а просто «выбрал» ее или «принес», утверждает Мартин Бубер. «И причина, по которой Моисей не упоминается – согласно комментарию раввинов, – очень проста, поскольку место, где приносилась жертва Богу, находится у входа в шатер, в который Моисей привел своего тестя и в который теперь также входят старейшины».
Относительно этого текста высказывалось также мнение, что встреча между Моисеем и Иофором – пример высокой дипломатии, официальная встреча властелина и «политического изгнанника, нашедшего убежище в чужой стране под покровительством „национального“ лидера». Причина, по которой в сцене, когда Моисей тепло приветствует тестя, нет никаких упоминаний о жене и детях, возможно, состоит в том, что, согласно строгому протоколу кочевых племен, Иофору отводилась почетная роль, а его дочь отодвигалась на второй план. По мнению некоторых ученых, реальная политика древнего Ближнего Востока объясняет взаимоотношения между Иофором и Моисеем, между двумя племенными вождями, осознававшими угрозу, которую Египет представлял для обоих, и нашедшими способ жить в мире на Синае и земле Ханаанской. Возможно, племена заключили стратегический альянс, и вожди утвердили договор посредством древнейшего дипломатического ритуала – брака. Жертвоприношение Яхве, для которого Иофор великодушно предоставил животное, возможно, было не более чем любезностью, оказанной политическим лидером своему союзнику.
Но есть еще одна версия. Что, если Моисей и израильтяне обратились в веру Мадиама, а не наоборот, и это было племя кенитов?[85]
Что, если совместный ритуал жертвоприношения, описанный в Библии, был обрядом инициации, посредством которого Иофор приобщил Моисея с израильтянами к культу Яхве? «Некоторые ученые считают Иофора и его племя, кенитов, первыми поклонниками ЙХВХ, – замечает один комментатор, подводя итог так называемой Кенитской гипотезе. – Моисей, предположительно, узнал от своих родственников-кенитов имя Бога и местоположение его священной горы…» Местом жертвоприношения было «мадиамское святилище» (84), и Иофор, выслушав, что Яхве сделал для израильтян, «выражает радость, что его Бог, Яхве, Бог кенитов, оказался могущественнее всех остальных богов», согласно Карлу Будде, одному из известных исследователей Библии, который дал «классическую формулировку» Кенитской гипотезе[86]. Доказательством может служить тот факт, что о присутствии Аарона на жертвоприношении сообщается, а о присутствии Моисея – нет.
«Должно быть, более позднему редактору что-то настолько не понравилось в Моисее, – заявляет Элиас Ауэрбах, – что он удалил его». И редактор счел слишком опасным для обсуждения предположение, что Иофор, священник Мадиамский, «либо посвятил Моисея в священники, либо обучал Моисея совершать жертвоприношение». То, что первое жертвоприношение Яхве совершил языческий жрец, «о чем, вероятно, с простодушной искренностью рассказывается в самой древней истории, показалось столь невероятным и шокирующем более позднему автору, что он захотел это удалить», – заключает Ауэрбах[87]. Древние переводчики Библии перевели еврейское слово «коэн» (или кохен) как «вождь», а не «священнослужитель», тем самым скрыв тот факт, что Иофор был в первую очередь религиозным, а не политическим деятелем.
Таинственность, окружавшая Иофора, только усиливалась в связи с тем, что Библия сама, похоже, испытывает замешательство относительно личности Иофора. Как уже говорилось ранее, элохист называет тестя Моисея Иофором, но яхвист знает его как Ховава, и его называют Реуэлем в еще одном месте, которое, возможно, было совместным творчеством яхвиста с элохистом. А чтобы еще больше сбить с толку, Иосиф Флавий и переводчики Библии короля Якова иногда называют его Рагуилом. Существует несколько простых объяснений этих несоответствий. Возможно, Реуэль – название клана Иофора, а не его личное имя, и незначительная правка еврейского текста выявит, что человек по имени Ховав – шурин или зять, а не тесть Моисея. Согласно Джулиану Моргенштерну, стороннику Кенитской гипотезы, Ховав был «жрецом-вождем» кенитов и шурином Моисея, и «от Ховава Моисей, должно быть, узнал о Яхве и его культе».
Но как явствует из библейского повествования, Иофор подружился с Моисеем в момент величайшей беды; он укрывал сбежавшего от фараона Моисея в течение сорока лет; он выдал за Моисея свою старшую дочь и принял израильтянина в свой клан; он вместе с Моисеем совершал жертвоприношения животных, которое предпочитал Яхве, и обучал Моисея искусству управления кочевым племенем во время скитаний по пустыне. Так что вполне возможно, что Моисей узнал что-то еще более тайное от человека, который был его покровителем и защитником, наставником и другом – возможно, Иофор был еще и магом, а Моисей его учеником.
В Мидраше Амалик обвиняется в том, что является «магом и чародеем» – обвинение, выдающее презрение, с каким раввины и мудрецы относились к колдовству и суевериям. Такое же обвинение было выдвинуто против фараона и его придворных, которые заявляли, что «искусны в магии», и против Валаама и его сыновей, Ианния и Иамврия, которые использовали «магические приспособления», чтобы убивать ангелов небес на Красном море. Жречество древнего Израиля, единственное на всем древнем Ближнем Востоке, демонстрировало враждебное отношение к черной магии. Библия отражает «осуждение предсказателей и магов всех мастей», что ученый-библеист Уильям Ф. Олбрайт называет «типично израильским».
«Вера Ветхого Завета вела эту войну в одном направлении, – отмечает Герхард фон Рад, – против веры в духов преисподней, против демонов и духов умерших, против пророчеств и некромантии, против оккультных практик».
«Ворожеи не оставляй в живых», – гласит знаменитый наказ (Исх., 22: 18) в так называемом кодексе Моисея, полном перечне законов, которые разбросаны по всему Пятикнижию и включают законы, запрещающие использовать «магию» и советоваться с «чародеями» и «знакомыми духами», а также запрет на татуировку, пирсинг и все то, что, по мнению священнослужителей, находилось в опасной близости к магии и суевериям (Лев., 19: 26, 28, 31). По этому вопросу в книге Второзакония говорится ясно и подробно. «Не должен находиться у тебя, – дает наказ Моисей израильтянам, – проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это» (Втор., 18: 10–12). Даже третью заповедь – «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно» (Исх., 20: 7) – можно понимать как определенный запрет на имена собственные, что являлось общим для всех первобытных религий.
«Тот, кто знает Божественное имя, может использовать Божественную силу, присутствующую в имени, для благословения и проклятия, заклинания и колдовства, и всевозможных магических дел, – объясняет Мартин Нот. – Божественное имя было открыто для прославления Бога и для его призыва, но оно должно быть защищено от неправильного употребления».
Библия сурова с теми, кто игнорирует эти запреты: Саул лишился благосклонности Бога, короны Израиля и, в конечном итоге, жизни, после того как осмелился убедить ведьму из Аэндора вызвать из мертвых пророка Самуила (1 Цар., 28: 6–7). Раввины активно препятствовали изучению и применению мистики, постановив, что никто не может изучать тайны Каббалы до наступления сорокалетнего возраста. На протяжении многовековой истории иудаизма от магического ритуала, вне зависимости от того, каким бы он ни был волнующим, отказывались в пользу детально разработанных, тщательно продуманных ритуалов, подробно описанных в Пятикнижии Моисея.
«Это религия Моисея, – утверждает Мартин Бубер, – человека, который узнал по опыту бесполезность магии».
Однако, как мы видели, Библия пропитана магией, и особенно в том, что касается истории жизни Моисея. Моисей использовал свой пастуший посох в качестве волшебной палочки, с помощью которой творил знамения и чудеса в Египте. Защиту Моисея от Яхве, обеспеченную Сепфорой на ночной стоянке на пути в Египет, можно рассматривать как гротескный ритуал магии крови, и то же самое можно сказать об обмазывании кровью дверных косяков в домах израильтян, чтобы защититься от Яхве в ночь десятой казни. Дальше в библейском рассказе будет еще больше всего, связанного с магией: Моисей, после получения заповеди, запрещающей создавать кумира, сделал медного змея, который, предположительно, излечивал от змеиных укусов всех, кто смотрел на него, и регулярно советовался с Богом посредством таинственных инструментов, известных как урим и туммим, которые, вероятно, предназначались для получения ответов от Яхве на предложенные вопросы.
Пятикнижие содержит несколько обрядов, которые могут быть отнесены только к симпатической магии[88].
Если женщину подозревали в измене мужу, согласно одному особенно странному пассажу в книге Чисел, священнику надлежало написать ужасные проклятия на свитке, смыть слова в сосуд, заполненный святой водой с пылью с пола скинии, а затем женщина, обвиненная в измене, должна была выпить этот необычный напиток. Если женщина была невиновна в прелюбодеянии, зелье не причиняло ей никакого вреда. Но если она изменила мужу, то зелье «выявляло правду», вызывало болезни, которые не позволяли женщине рожать детей, – «опухнет чрево ее, и опадет лоно ее, и будет эта жена проклятою в народе» (Числ., 5: 27)*. Древний Израиль от суеверий в такие моменты кажется «культовым магом», и в Библии, по выражению Элиаса Ауэрбаха, заложена «своеобразная двойственность», сочетание «самых возвышенных и чистых идей» и «остатков магического колдовства». При этом Библия не отрицает, что маги, служившие языческим богам, были способны творить чудеса – например, когда Аарон превратил жезл Божий в змея, египетские волхвы сделали то же самое. «Здесь представлено сверхъестественное творение чуда „неевреями“, которое может быть достигнуто посредством „тайного искусства“, то есть магии, – считает Мартин Нот, – и которое при определенных обстоятельствах может достигать того же эффекта, который достигается при использовании чудодейственной силы Бога Израиля».
Раввины предприняли сознательные усилия, чтобы объяснить магию, которая заполняет библейский текст. Когда придворные египетские маги повторили первые несколько знамений и чудес десяти казней, то, согласно одной истории, «только потому, что Моисей захотел, чтобы они это сделали». Но, видимо, даже раввины были в восторге от способностей Моисея, подобных способностям Мерлина, и временами их охватывало искреннее чувство удивления. В одной истории, сохранившейся в раввинской литературе, говорится о том, что придворные маги фараона не смогли повторить казнь вшами.
«С помощью нечистой силы нельзя сотворить и даже перенести на отдаленное расстояние тварь величиной меньше, чем ячменное зерно, а вши меньше зерна, – сделали вывод раввины. – И волхвы были вынуждены признать: это перст Божий».
Итак, в Библии и раввинской литературе, по словам одного ученого-библеиста, «Моисей представляется чародеем, целителем, отчасти оракулом и фаустовским магом». И в определенные яркие моменты вмешательство духовенства с подробными инструкциями относительно кровавых обрядов принесения в жертву животных, грубых и примитивных, резко расходится с возвышенными этическими доктринами, которые предлагаются в других местах Библии.
«Но разве жертвоприношения и церемонии не были, по сути своей, той самой черной магией, – издевательски спрашивает Фрейд в книге «Этот человек Моисей», – которую безоговорочно отвергало прежнее учение Моисея?»
Однажды во время долгого путешествия по пустыне израильтяне в очередной раз стали выражать недовольство: «Зачем вывели вы нас из Египта, чтоб умереть нам в пустыне, ибо здесь нет ни хлеба, ни воды». Неблагодарные израильтяне даже нелицеприятно высказались о манне, которую им даровал Яхве: «И душе нашей опротивела эта негодная пища» (Числ., 21: 5). Тогда Бог наслал на неблагодарных израильтян змей, укус которых был смертелен. Израильтяне сразу побежали к Моисею с признанием и просьбой: «Согрешили мы, помолись Господу, чтоб Он удалил от нас змеев» (Числ., 21: 7)*. То, что Моисей сделал дальше, по предполагаемому приказу Яхве, было явным нарушением второй заповеди, которая строго-настрого запрещает делать кумира.
«И сделал Моисей медного змея и выставил его на знамя, и, когда змей ужалил человека, он, взглянув на медного змея, оставался жив» (Числ., 21: 9).
Спустя столетия, сообщает Библия, медный змей, известный как Нехуштан, стал объектом поклонения в Иерусалимском храме, где был выставлен на обозрение и почитался наряду с другими атрибутами язычества, такими как резные деревянные столбы и стоящие камни, символизировавшие богов ужасных хананеев. Тот факт, что реликвия была собственноручно сделана Моисеем, должно быть, создал вокруг нее ореол святости, что, однако, не помешало царю-реформатору Езекии выкинуть медного змея Моисея из храма и разбить на куски, чтобы искоренить идолослужение: «Он отменил высоты, разбил статуи, срубил дубраву и истребил медного змея, которого сделал Моисей, потому что до самых тех дней сыны Израилевы кадили ему и называли его Нехуштан» (4 Цар., 18: 4). Возможно, Езекию, а не Моисею следовало приписать очищение веры Израиля от магии, которая так увлекала израильтян и, возможно, даже самого Моисея[89].
Библия сообщает, что Моисей вырос и получил надлежащее воспитание и образование при дворе фараона, где не делалось разницы между магией и религией. Даже если Моисей считал себя человеком далеким от чародейства и суеверий, он, несомненно, научился некоторым фокусам в Египте, стране, пронизанной искусством магии, как сказал фараон Моисею в одной из историй Мидраша. Из всех наставников Моисея, а их было немало, ни один не был так любим и почитаем Моисеем, как старый священник из Мадиама. Если мы согласны с тем, что Иофор приобщил Моисея к культу Бога по имени Яхве, то возникает вопрос, чему еще обучил Иофор своего зятя за долгие годы изгнания, когда Моисей находился под его защитой и опекой.
Как мы видели, в одной истории Иофор показывает себя человеком подобным Мерлину. Он проверяет всех мужчин, которые добиваются расположения его дочерей, предлагая выкорчевать дерево, растущее в его саду. Моисей добивается успеха там, где остальные терпят неудачу, – и Иофор, подобно Мерлину с Артуром, отмечает его как избранника судьбы (см. гл. 4).
Библия еще более интересно описывает сцену, когда Иофор дает Моисею советы и обучает искусству управления, если не искусству магии. Интересно, что мадиамский священник, а не Яхве объясняет Моисею, как управлять зачастую неуправляемыми израильтянами, и предлагает тщательно продуманный план по навязыванию закона Яхве избранному народу.
«Для чего ты сидишь один, а весь народ стоит пред тобою с утра до вечера? – спросил Иофор, придя в ужас от того, как его зять занимается разрешением конфликтов между израильтянами. – Ты, конечно, измучишь себя и народ сей, ибо слишком тяжело для тебя это дело: ты один не можешь выполнять его» (Исх., 18: 14, 17–18)*.
Таким образом, Иофор обучал зятя искусству управления людьми. Моисею следует переложить часть обязанностей на заслуживающих доверие подчиненных – «людей способных, – как выразился Иофор, – боящихся Бога, людей правдивых, ненавидящих корысть». Иофор, беря за основу командную структуру древних армий, рекомендовал назначить этих людей «тысяченачальниками, стоначальниками, пятидесятиначальниками и десятиначальниками». Слово Моисея будет законом, – «научай их уставам и законам Божиим, – сказал Иофор Моисею, – указывай им путь Его, по которому они должны идти, и дела, которые они должны делать» (Исх., 18: 20–21), – но многоярусная бюрократия для проведения в жизнь закона, вероятно, напомнила Моисею бюрократию, служившую опорой египетским фараонам. Действительно, в таком случае новоиспеченных судей насчитывалось 78 600 человек, если принимать всерьез численность населения Израиля во время Исхода, сообщенную в Библии, и привести в жизнь совет, данный Иофором.
«И пусть они судят народ во всякое время, – заключил Иофор. – Каждое важное дело они должны обсуждать с тобой, а все малые дела судить сами, так будет тебе легче, и они понесут с тобою бремя» (Исх., 18: 22)*.
Моисей, который раньше получал указания только непосредственно от Яхве, теперь надеялся, что мадиамский священник объяснит ему, что требует от него Бог Израиля. «Если ты сделаешь это, и Бог повелит тебе, то ты можешь устоять, и весь народ сей будет отходить в свое место с миром», – сказал Иофор. «И послушал Моисей слов тестя своего и сделал все, что он говорил». А затем старик, вернув дочь мужу, научив зятя искусству управления, сделав свое дело, собрался и «пошел в землю свою» (Исх., 18: 23–24, 27). Так, по крайней мере, согласно книге Исход, «невероятно опытный глава рода и его смелый ученик», как Бубер называет Иофора с Моисеем, расстались, возможно, чтобы больше никогда не встретиться.
С этого времени единственный, к кому Моисей мог обратиться за советом, подсказкой или просто провести несколько минут за дружеской беседой, был Яхве. И Бог будет часто видеться с Моисеем, спускаясь с небес в его шатер, чтобы поговорить о том о сем, или вызывая на священную гору для более серьезных разговоров. Все эти встречи Бога с Моисеем были, предположительно, один на один: Яхве разговаривал с Моисеем «лицем к лицу», говорится в Библии, «как бы говорил кто с другом своим» (Исх., 33: 11).
Однако Яхве вел себя как капризный и требовательный друг, друг, которого внезапно охватывали приступы гнева, друг, отличавшийся резкой сменой настроения, друг, чья ярость могла в любой момент стать убийственной. В последующие годы, конечно, не обойдется без моментов, когда Моисей будет испытывать одиночество и отчаяние, и ему будет остро не хватать Иофора – теплых объятий, добрых улыбок, дружеских подшучиваний и, возможно, запретных знаний, которые ему передал старый чародей.