Бросили в печь живьем

«Повесточка», конечно, тоже присутствует. Я нигде в Штуттгофе не увидел информации, что в 1943 году сотни охранников-немцев по приказу группенфюрера СС Фрица Кацманна были заменены служащими «украинской вспомогательной полиции» — шуцманшафта. Мне объясняют: «В нынешний момент акцентировать внимание на этом неполиткорректно». Среди охраны присутствовали и норвежские эсэсовцы, но их национальность аналогично не указывают — вдруг потомки обидятся.

Отличие Штуттгофа — тут служили 295 женщин-надзирательниц СС, и они умудрились зверствовать посильнее мужчин. 4 июля 1946 года пять надзирательниц были публично повешены в пригороде Гданьска. Поляки плевали в лица казненным, пинали их трупы — такова была ненависть к этим девушкам: молоденьким, но безумно жестоким. В 1944 году надзирательницы расправились с женщиной, майором советской армии — затолкали ее в печь крематория и сожгли живьем. Те же самые хрупкие девушки бросили в огонь только что родившегося в лагере младенца на глазах у его матери.

Штуттгоф не показывает никакого гламура, лакированности и евроремонта, что я видел в музеях на месте других концлагерей. Тут остался первозданный ужас, с «воротами смерти», эсэсовскими пулеметными вышками, бараками, вагонами для перевозки обреченных, газовой камерой и крематорием. Иду по мокрой траве среди колючей проволоки, закрываю глаза и словно наяву слышу выкрики охранников.

«Ложь пропаганды СССР»

Отдельный барак отдан под демонстрацию медицинских экспериментов СС, в том числе профессора Рудольфа Шпаннера, варившего мыло из трупов заключенных — образец подобного мыла представил советский обвинитель на Нюрнбергском процессе. Институт национальной памяти Польши (эта структура организовала снос памятников солдатам РККА) заказал анализ мыла, чтобы помпезно опровергнуть «ложь советской пропаганды» — и облажался, ибо эксперты подтвердили: мыло сварено из человеческого жира. Шпаннер изготовил примерно 100 кг мыла, используя «человеческое сырье», для чего часто посещал Штуттгоф.

Польский следователь Тувья Фридман в сороковые годы XX века вспоминал, как увидел лабораторию Шпаннера: «У нас было чувство, что мы побывали в аду. Одна комната была заполнена обнаженными трупами. Другая уставлена досками, на них была натянута кожа, снятая со многих людей. Почти сразу же обнаружили печь, в которой немцы экспериментировали в изготовлении мыла, используя человеческий жир как сырье. Несколько брусков этого “мыла” лежали поблизости». В медицинский барак под формальными предлогами помещали здоровых узников — и либо умерщвляли путем экспериментов, либо, полумертвых, отправляли в газовую камеру.

…В бывшем здании комендатуры Штуттгофа включают документальный фильм — как функционировал лагерь — и честно показывают, какая конкретно армия его освободила. Но тут же добавляют: «Уцелело лишь двести истощенных узников, и некоторых из них НКВД отправил в Сибирь». Я интересуюсь — откуда сведения? Выясняется, что документальных подтверждений нет. Опять налицо стандартная история с ложкой дегтя, способной испортить бочку меда. Тем не менее во всей Польше Штуттгоф остается единственным музеем, чья экспозиция указывает откровенно — точку в существовании одного из самых безумных концлагерей 9 мая 1945 года поставил советский солдат. Сотрудники музея не стали ничего менять в угоду «повесточке», а сказали правду. Как выяснилось, ее говорить легко и приятно.

«МОЮ СЕМЬЮ УБИЛИ В ОДИН ДЕНЬ»

«Мы пели и танцевали от радости, что скоро придут русские».

Адольф Зильберштайн. Родился в Австрии в 1936 году, отец — австрийский немец, мать — еврейка. Своих отца и мать он не помнит, поскольку в возрасте четырех лет был заключен нацистскими властями под стражу из-за «еврейской крови». Ребенка освободила 13 апреля 1945 года занявшая Вену Красная армия.

Адольф Зильберштайн очень активен для своего возраста. Он встречает меня на машине у метро, отвозит домой, часто шутит, жестикулирует. Его жена Мария приготовила ужин — груду сочных шницелей, штрудель, картофельный салат. Свое имя Адольф ненавидит и просит называть его Абси, как зовут друзья. Через два года после его рождения Австрия в ходе аншлюса стала частью Третьего рейха. В четырехлетнем возрасте его забрали в детсад для «неарийских детей». Он рано понял, что ему грозит смерть…

— Абси, что вы помните самое первое из своей жизни?

— Я сижу у окна и вижу горы — мне тогда исполнилось три года, я находился в области Бургенланд. В 1939 году, после вступления Британии и Франции в войну, Гитлер, опасаясь авианалетов, приказал перевезти детей из Вены в сельскую местность. Отца и мать я не запомнил и узнал об их судьбе лишь после войны, когда стал искать своих родителей. Все остальное мне известно из рассказов других людей. В 1940 году моя мать Марта вернула меня в Вену — она заболела туберкулезом и попросила семью своей подруги приглядеть за мной. Эти люди, тоже евреи по фамилии Кельбер, замечательно относились ко мне — я поначалу даже считал, что они и есть моя настоящая семья.

— Как вас забрали из дома?

— Это был выходной, мы обедали на кухне, ели шницель и картофельный салат, прямо как сейчас. А потом в дверь постучали. Бабушка Кельбер открыла, на входе стояли два солдата: не знаю, из гестапо или СС. Один спросил: «Здесь живет ребенок Зильберштайн?» Бабушка почувствовала плохое и ответила: «Нет». Солдат сказал: «Зачем вы мне лжете? Вот он, вместе с вами». Они вывели меня наружу. Помню хорошо — иду и вижу: один сапог слева, другой справа. Привели в гимнастический зал непонятно где — люди там лежали прямо на полу, подложив сумки под голову вместо подушек. Помещение пронизывал холод, сквозняк. Скорее всего, моя мать к тому времени уже была арестована. Несколько месяцев или даже больше меня держали там — в результате я сильно простудился. У меня воспалились уши, требовалась операция. Однако австрийским докторам, как «арийцам», запрещалось лечить еврейских детей, а еврейского врача в тюрьме не было.

— Что же случилось потом?

— Одна женщина в тюрьме была знакома с врачом-немцем. Рассказала ему о ситуации — сильно болен маленький ребенок. И тот объяснил властям, что ему надо на мне попрактиковаться в лечении, провести опыты. Для нацистов это было естественно: врачи тестировали медицинские операции на людях «низшей расы», как на животных. Но этот врач оказался хорошим человеком. Он притворился, что ставит опыт, а на деле вылечил меня. Я долго восстанавливался после операции, и доктор решил тайно вернуть меня Кельберам. Но оказалось, бабушку и дедушку Кельберов уже отправили в концлагерь, а их дочери сбежали и где-то прячутся. Врач не знал, что со мной делать, и передал меня воспитательнице… как это сказать… нечто вроде детского сада. Это был не совсем детский сад — там содержались так называемые неопознанные дети, из числа сирот: власти рейха выясняли, кем именно они являются — евреями, мишлингами (полукровками) или кем-то другим. Шел уже 1942 год. За три последующих года гестапо приходило в этот детский сад с проверками шесть раз, пытаясь разузнать подробности о содержащихся там детях.

— Как вам удалось избежать худшего?

— С помощью священника-католика мне сделали фальшивое свидетельство о крещении. Каждый год требовалось получить его подтверждение, и мне обновляли документы.

— Забирало ли гестапо детей из вашего приюта?

— Да, и я не знал, что с ними происходило потом. Они больше не возвращались.

— Вы чувствовали, что происходит что-то плохое?

— Да, я осознавал, что все вокруг ненормально. Солдаты, приходящие к нам, несут опасность. И вообще, нацисты не появляются для того, чтобы даровать хорошие новости. Вену в ту пору сильно бомбили союзники — как-то раз мы лежали в погребе, бомба упала на соседний дом, электричество погасло, стены тряслись, дети заплакали. Я помню все, словно это было вчера. Уже после войны я узнал — моей родни нет в живых. В 1942 году, пока я находился на лечении в больнице, мою мать, бабушку, дедушку и пожилую пару Кельбер отвезли на поезде в концлагерь Малый Тростенец в Белоруссии. Почти сразу же после прибытия они были убиты. Десять лет назад я приезжал в Белоруссию и побывал на месте лагеря, ставшего могилой моей матери и сотен тысяч других евреев. Едва люди выходили из вагонов, эсэсовцы строили их в ряд на краю рвов, расстреливали из автоматов и засыпали тела землей. В эти же рвы бросали детей — иногда живьем, иногда добивали штыками. Обе мои семьи похоронены там — и настоящая, и приемная.

— Какая судьба ждала вашего отца?

— Он был немцем, и его, вероятно, наказали за «осквернение» расы, женитьбу на еврейке. Мне рассказали, что он не хотел меня видеть и не общался со мной, причину я не знаю — возможно, считал меня причиной своих невзгод. Отца отправили на Восточный фронт, и, по мистическому стечению обстоятельств, он был убит в ходе атаки партизан в мой день рождения — в июле 1943 года, в деревне на границе между Россией и Белоруссией.

— Вы спрашивали себя, почему это с вами происходит?

— Нет. Я не знал другой жизни и думал — мне просто нужно выжить. За три года я ни разу не вышел на улицу. Нам разрешалось быть только во дворе и в подвале. Нас не учили в школе. Когда в девять лет меня освободила Красная армия, я не умел ни читать, ни писать.

— Чем вас кормили?

— Отбросами и объедками. Я вечно испытывал голод. Нам бросали еду, и мы дрались за нее. Яркое впечатление того времени — мой друг неясно где достал мармелад и поделился со мной. Это было уникальное ощущение, я уверился, что попробовал рай на вкус.

— Вы помните момент, когда советские войска вошли в Вену?

— О да. О да! Пару недель до этого мы слушали радио в подвале. И знали, что идут и американцы, и русские — но, скорее всего, первыми станут русские, они ближе. Мы так их ждали! Все дети пели и танцевали вне себя от радости: Боже, скоро появятся русские и освободят нас! И вот нам сказали: все, Вена пала, нацистам конец, охрана разбежалась. Мы вышли на улицу Пратер. Я встал у церкви, целый день смотрел, как через город идут русские, и никак не мог наглядеться. Я был счастлив, что наконец-то свободен. Один красноармеец посмотрел на меня, открыл вещмешок, позвал к себе и дал мне виноград.

— Может быть, изюм?

— Нет, именно виноград! Я понимаю, что ему неоткуда взяться в апреле, но это правда был виноград! Я раньше никогда в своей жизни его не пробовал. И я осознал, что русские — отличные люди. Поэтому позже я женился на русской женщине (жена Адольфа Зильберштайна — Мария, дочь советского солдата и австрийской девушки. — Авт.).

— Сейчас все чаще звучат мнения, это была оккупация. Как вы считаете?

— Это идиотские мнения. Меня освободили, как еще я должен называть данное событие? Русские солдаты принесли нам свободу. Тот, кто считает иначе, — попросту нацист.

— Что произошло с вами дальше?

— Девушка из семьи Кельбер, что смогла уцелеть, нашла меня и забрала жить к себе — она заменила мне мать. Я пошел в начальную школу, после в гимназию. Выучил иврит, у меня состоялась первая бар-мицва, появились друзья. Моя приемная мать была портнихой, и я тоже стал учиться искусству шить и кроить. Позже я уехал в Швейцарию и работал там. Сейчас в таком возрасте, как вы понимаете, я давно на пенсии. У меня есть дети и внуки.

— Как вы полагаете, спасла ли Красная армия вашу жизнь?

— Да, конечно! Без всяких на то сомнений. И я хочу сказать ей — спасибо!

КОНЦЛАГЕРЬ ТЕРЕЗИЕНШТАДТ, ЧЕХОСЛОВАКИЯ

Для того чтобы попасть в крематорий, с узников требовали оплатить заранее (золотом или валютой) «калорийное питание» и жилье. Что же получилось в итоге?

На первый взгляд это напоминает даже не концлагерь, а игрушечную деревеньку, нечто вроде декораций из средневековой сказки. Традиционная для нацистских «фабрик смерти» надпись Arbeit macht frei выполнена в затейливом стиле, словно в Диснейленде. Поразительно, но тут функционировал театр, где заключенные ставили спектакли. Режиссер-узник Курт Геррон снял здесь документальный фильм под названием «Фюрер дарит евреям город», и его показывали делегации международного Красного Креста, демонстрируя «образцовый лагерь». Были открыты синагоги, христианские церкви, действовали школа для детей и (аж не верится, но я сам его видел) бассейн для плавания.

Терезиенштадт являлся образцово-показательным пунктом: нацисты пытались убедить общественность, что евреи содержатся едва ли не в санатории. Однако из 140 000 еврейских узников, прошедших через концлагерь, 123 000 были убиты, а режиссер Курт Геррон, снявший услаждающее эсэсовцев кино о прекрасной беззаботной жизни заключенных в Терезиенштадте, в 1944 году погиб в газовой камере Освенцима.

«Внесите депозит за смерть»

Вход в бывший концлагерь стоит 300 чешских крон (12 евро), и это неприятно — в Германии посещение таких музеев бесплатно, в Польше по большей части (кроме Освенцима, там есть сложности) — тоже. Наживаться на подобных вещах не следует, но власти Чехии решили иначе. По билету можно посетить три места: сам концлагерь, еврейское гетто и крематорий.

Я иду в предрассветном тумане через огромное кладбище с крестом — оно переходит в ряд захоронений под звездой Давида. В феврале 1942 года сюда начали перевозить пожилых евреев из Европы, в возрасте от 65 лет — предпочтение отдавалось ветеранам Первой мировой войны, награжденным Железным крестом. Нацисты подчеркивали, что это «элитный» лагерь, с удобствами, и сюда не так-то просто попасть — многие евреи отдали за право переезда в его бараки свои семейные драгоценности, а также внесли денежные депозиты за аренду жилья (!) и «калорийное питание». Руководство СС рекламировало Терезиенштадт как курортный город, милое место для богатых пенсионеров — мол, они, в отличие от остальных евреев, смогут вести праздную жизнь, не работать, ходить в кино и театры и не бояться насилия и смерти. Тут даже пробурили скважины и показывали — вот, вам будет доступна лучшая питьевая вода!