Заставили улыбаться

В 1943 году в финские концлагеря в Петрозаводске приезжал с инспекцией международный Красный Крест. Как указано в официальных документах, после этого содержание заключенных якобы улучшилось (а сами лагеря переименовали из концентрационных в «переселенческие»), но бывшие узницы Макеева и Нюппиева это отрицают. По их словам, чуть-чуть лучше стало питание и меньше скученность людей, но другие условия вообще не поменялись. Маленьких узников насильно заставили улыбаться в камеры швейцарских корреспондентов, демонстрируя, как они счастливы находиться за колючей проволокой. В мирном договоре между Финляндией и СССР от 1947 года не содержится требования компенсаций советским гражданам, пострадавшим от действий финских войск: на это упирает нынешнее финское правительство, отказывающееся признать геноцид в Карелии. Да что там говорить, если и советские чиновники предпочитали ублажать финских политиков и не заикаться на эту тему. Хочется сейчас спросить — ну как, сработало?

Бывшие узники также жалуются, что органы соцзащиты не уделяют им должного внимания. 89-летняя Ленина Макеева живет на пятом этаже дома без лифта, и никого не интересует, каких трудов женщине столь преклонного возраста стоит выходить в магазин за продуктами. Ленина вспоминает: как-то раз в Москве по удостоверению инвалида ее не пускали в туалет — «вас нет в указе». Макеева нередко обращается в суд, чтобы получить положенные узникам по закону услуги, но это не всегда помогает. Я стою у памятного камня, установленного на Профсоюзной улице на месте концлагеря № 5 — у подножия лежат цветы. В 2024 году действия финских оккупантов в Карелии в отношении русского населения в 1941–1944 годах были объявлены в России геноцидом. Это следовало сделать давно, а не бояться обидеть милых соседей.

«СВОЛОЧИ, НЕНАВИЖУ»

«Две мои маленькие сестренки погибли от голода в финском концлагере. А сейчас финны говорят: это не было геноцидом, и они ничего нам не должны».

Ленина Павловна Макеева. Живет в Петрозаводске, является председателем Карельского союза бывших малолетних узников фашистских концлагерей. В возрасте пяти с половиной лет была заключена финскими оккупантами вместе со своей семьей в концлагерь № 5. Только лишь за то, что она русская по национальности.

— Вы помните, как вас отвезли в концлагерь?

— Да, словно это было вчера. Когда началась война, мы жили в Петрозаводске рядом с железнодорожной станцией. Часто случались налеты вражеских самолетов, мы бегали в бомбоубежище. У мамы были рюкзачки для нас — белье, сухари. Отец сказал: езжайте в деревню, там не бомбят… а война месяца через три кончится. Тем более, мама была беременна. Мы уехали. Позже мама вернулась: финны уже подступали к Петрозаводску. Отец стал ее просить — эвакуируйся со мной. Она ответила: как я брошу стариков и детей? А 1 октября 1941 года финны пришли. Мы укрылись в лесу, построили шалаши, бабушка корову туда увела. Пробыли недели две, кончилась еда. Женщины пошли накопать картошки в поле, их обнаружила финская разведка… всех забрали, увели в деревню. Там мама родила двойню, двух девочек. Через месяц и нас, и жителей окрестных деревень забрали, погрузили на подводы и привезли в Петрозаводск — в концлагерь номер пять.

— Как он выглядел?

— Обычные дома в центре города, их огородили колючей проволокой. Здания стояли пустые, жители эвакуировались срочно, ничего не успели взять, вся обстановка сохранилась. В комнату размером в двадцать метров набили семнадцать человек, включая двух грудничков, можете представить себе? Это произошло 12 декабря 1941 года.

— Первая зима была самая страшная?

— Да не сказала бы — вторая тоже была не лучше. Почти все мы спали на полу, вповалку: было лишь две кровати, на них разместили четверых взрослых. Все удобства — на улице, в огороде. Питание ужасное. Пожилые люди сразу стали болеть. Бабушка умерла через три недели — 2 января 1942 года. Как раз в то время людей очень много погибало — болезни, холод, голод. Вскоре нам дали другую комнату, в бараке, около железной дороги, рядом с колючей проволокой. Там было полегче — семь человек в помещении. Но это не помогло — мама сильно заболела, у нее началась куриная слепота, отнялись ноги, мы с братом слегли, дедушка тоже, в лежку прямо лежали. Цинга у нас была. Соседи помогали, воду приносили, дрова для обогрева. Римму Гужеву, девушку одну, всю жизнь вспоминаю: ее водили на работу финны, она приносила нам объедки, делилась — благодаря ей выжили.

— Чем вас кормили?

— Просто чуть-чуть муки, мама болтушку делала. Сыр иногда был, внутри гнилой. Изредка давали колбасу с крупой, как с наполнителем, — тоже гнилая. Запах противный, но если ты голоден, тебе все равно. С животом люди мучились, дизентерия началась. Иногда приносили по чашке отходов от селедки — икра, молоки. Из муки пекли лепешки и макали в селедочный рассол, потом пить ужасно хотелось. И вот таких измученных людей заставляли работать. Узников постарше отправляли на лесозаготовки. А женщин и подростков выводили в Петрозаводск — разбирать завалы, колоть и пилить дрова.

— Что вы делали для того, чтобы выжить?

— Голодный человек способен на все. Дети делали подкопы под проволоку, убегали в город. Копали в темное время, пока часовой отошел и не видит. Подходили к финским кухням, просили еды, некоторые подворовывали. Но всегда возвращались назад — а куда убежишь, если кругом финны, а в концлагере твоя семья? Если нарушителей ловили, пороли плетью. С вышек охрана по ним стреляла — убивали и ранили. Те дети, что не могли раздобыть еду, — тихо умирали. По очереди умерли обе сестренки мои, Галя и Нина, — одной одиннадцать месяцев было, другой тринадцать. Мама тяжко болела, пришлось отнять их от груди. Одна женщина сказала: если не отнимешь, сама умрешь, двойняшки после этого точно погибнут, а другие твои дети останутся без тебя. Маленькие Галя и Нина голода не выдержали. Их на кладбище Пески затем похоронили, как и многих. Обычно умерших вывозили в покойницкую, там телега приезжала, туда сваливали, покрывали и увозили.

— Как финны обращались с русскими заключенными?

— Без жалости. Близко к проволоке подходить запрещали, иначе расстрел. Я помню, у ограждения цветочки росли, белая кашка, красной мало, а она послаще… мы их собирали и ели, корешки рыли. За проволокой же щавель — красивый, крупный. Мой двоюродный дед Илья Васильевич увидел там что-то съедобное. Подошел к ограде, его выпороли плетьми, через неделю он умер. На лесозаготовках часто гибли — от истощения, непосильного труда. Люди были не по сезону одеты зимой, одежду теплую не давали, ходили в лохмотьях, простужались и умирали. Погонят утром в лес группу в тридцать человек, а обратно возвращается двадцать. Клопы, вши заедали. Перед визитом в концлагеря делегации Красного Креста сделали профилактику: постригли под Котовского, водили в жарилки, в домах жгли серу — у кого вши, их переселяли в отдельные бараки, «вшивый городок». Сейчас говорят, что после приезда Красного Креста стало лучше, но это не так. Норму продуктов малость увеличили, а так все осталось по-прежнему.

— Вы помните появление Красной армии?

— Да. Петрозаводск был уже освобожден, и должен прийти первый поезд. Кто из лагеря номер три, все туда побежали. НКВД сделал оцепление, но ситуация была душераздирающая — на перроне стон, прорвали это оцепление, поезд подходит, открывает двери. Невероятно, тысячи людей плачут, целуются, обнимаются. Отец наш тоже приехал, мы радовались.

— Как финны сейчас относятся к тем концлагерям?

— Со мной общалась писательница Марья-Леена Миккола. Она написала книгу, взяв интервью у семнадцати узников финских концлагерей в Карелии. Ее исследование два раза переиздали — оно разлетелось на ура. Как обычно, реакция разделилась: одни финны были потрясены, другие заявляли, что такого не было. Я обратилась к президенту Финляндии, приведя пример: Германия извинилась за преступления нацистов, выплатила компенсации. Мне пришел ответ: согласно договору от 1947 года, мы ничего вам не должны. Это несправедливо! Советское правительство дало Финляндии в 1917 году независимость, а они столько на наши территории нападали, неблагодарные люди. Мы им все прощали, за бесценок туда отправляли ресурсы, ведь дружественная все-таки страна.

— После того, что вы пережили, какое у вас мнение о финнах?

— Русский народ терпеливый. Случается, я про себя думаю: сволочи, ненавижу, возмущаюсь. Но в жизни понимаешь — худой мир всегда лучше доброй ссоры.

— Имеют ли бывшие узники финских концлагерей какие-то льготы?

— По закону, мы приравнены к инвалидам войны. До 2005 года все было более-менее нормально. А потом нас стали прижимать, словно мы второй сорт. Прежде мы имели право на охранную сигнализацию в квартире, проезд на поезде, на самолете, были талончики. Сейчас даже в бесплатном пользовании домашним телефоном нам отказывают, говорят — вы не указаны в Законе о ветеранах, а мы коммерческая организация и даром вас обслуживать не можем. В Петербурге помогают, в Москве тоже, а у нас — нет денег. От финнов я лично уже ничего не жду. Я давала следствию показания о своей жизни в концлагере, действия финских оккупантов против советского народа признали геноцидом. Думала, нам предоставят больше льгот, но ничего подобного. Вот приходит соцработник убираться и только квартиру подметет. Окна вымыть — за отдельные деньги, в туалете убрать, в ванной — не положено, надо дополнительно платить. Нас, бывших узников, осталось в живых всего тысяча сто семьдесят семь человек, каждый год люди умирают, но чиновники непробиваемы.

«ИЗНАСИЛОВАНИЕ БЫЛО НОРМОЙ»

«Я умирала от голода. Ползла за едой, финн выстрелил в меня и попал».

Клавдия Александровна Нюппиева (Соболева). Была заключена в финский концлагерь вместе со всеми своими близкими в возрасте шести лет. Проживает в Петрозаводске.

На знаменитом снимке военного фотокора Галины Санько, сделанном в июне 1944 года, — только что освобожденный Красной армией финский концлагерь в Петрозаводске. Мне удалось взять интервью у Клавдии Александровны Нюппиевой (Соболевой) — девочки в первом ряду на этой фотографии. Маленькая Клава была брошена финскими оккупантами за колючую проволоку и едва не погибла — только за то, что русская. Финны до сих пор отказываются называть это геноцидом.

— Как получилось, что вы попали в концлагерь?

— Мне тогда исполнилось шесть лет, мы жили в Заонежье, в деревне Рим. Мама занималась домашним хозяйством, отец работал бухгалтером, в нашей семье росли шесть девочек — младшая, Эльвира, родилась в сентябре 1941-го. Финские оккупанты выселили нас из родной деревни и перевезли в Терехово: несколько семей запихнули в заброшенную избу, без стекол в окнах. Ничего с собой не разрешили взять — дома остался запас продуктов, корова в хлеву. Мама видит — дети голодные, сходила за двадцать пять километров пешком, привела нашу корову. Кормить животное нечем, сена не запасено, пришлось прирезать. Утром, едва мы сели за стол, где дымился чугунок с супом, пришли староста и финский солдат, забрали всю еду и арестовали маму. Ее поместили в тюрьму на две недели, Элечка осталась без грудного молока. Финны маму посадили в подвал, стращали, стреляли у нее над головой. У нее случился нервный срыв, произошло тихое помешательство (плачет).

— У меня даже слов здесь не найдется.

— Да, чудовищно. Она не буянила, пела что-то, с отцом разговаривала, словно он в избе с нами сидит, а не на фронте. Папа наш красавчик был, в тридцать девять лет погиб. Официальное сообщение — пропал без вести, но думаю, он был убит. Как только война началась, он ушел добровольцем в Пряжинский истребительный батальон, больше я его не видела. Весной сорок второго мы лежали уже в избе без сил, фактически умирали. Пили березовый сок, из-под снега выкапывали остатки мороженой капусты и варили ее. Ходили по соседним деревням хоть какую-то еду просить у людей Христа ради. Сестры уйдут, я сижу и жду. Они приходят, плачут — никто им ничего не дал. У мамы была швейная машинка, она ее поменяла на мешок якобы муки, а после оказалось, это «сметки» с песком вместе. Жернова мелют, часть муки падает и с песком мешается. Мама замесила тесто и поняла, что обманули, ей плохо сделалось. После тюрьмы она нами почти не занималась, и ее через какое-то время забрали в психиатрическую больницу — она была не в себе.

— Что с вами было дальше?

— В 1942-м нас на барже доставили в финский концлагерь в Петрозаводске. Через год привезли маму, но ее состояние ухудшилось, вскоре снова забрали в больницу. Сначала мы жили в бараке в кладовке без окна. Затем нам выделили кухню, мы там грелись и лепешки маленькие пекли. Выдавали муку, мерили деревянной ложкой: одна порция полагалась на человека в день, семь ложек на неделю. Двенадцатилетняя сестра моя, Антонина, ходила работать в мастерскую, сувениры делала для финских солдат. Ей давали ложку подсолнечного масла, хоть лепешки пожарить, так сытнее. Иногда кидали сыр, гнилой внутри, я после много лет не могла сыр видеть. Колбаса полагалась, она отвратительно пахла, испорченная, — но для нас это был праздник. Старшую сестру, четырнадцатилетнюю Марию, как и остальных русских подростков, финны принудительно заставляли работать — строить дороги, на лесозаготовках. Условия труда были ужасные, питание — еще хуже.

— Какой момент в концлагере стал самым страшным для вас?

— Я чуть не погибла. Подходить к ограде из колючей проволоки запрещалось под угрозой расстрела, но дети ночью бегали добыть чуть-чуть еды. На нижний ряд проволоки вставали одной ногой, верхний приподнимали и пролезали. Резало кожу, в шрамах ходили, у одной девочки вся коса осталась на проволоке, вместе с куском скальпа. Я узнала про гороховое поле, финны любили суп, для них выращивали. Пробрались туда, собрали. Стали обратно лезть под проволоку, охранник открыл огонь с вышки. Попал мне в правое бедро, вырвало кусок мяса с кожей, но повезло — не проникающее ранение, по касательной. Крови вытекло много, болело долго. Я помню, как страшно мне было. Вернулась в барак, нашла старшую сестру Марию, легла рядом с ней и чувствую: сердце прямо выскакивает из груди. Если финны ловили детей за таким «воровством», наказывали всю группу — лишение пайка (а это смерть), двадцать пять ударов плетью либо карцер.