Мария дремала на лежанке в водительской кабине, меня тоже начала убаюкивать монотонная дорога. Испанцы ехали молча, изредка перебрасываясь короткими фразами и доброжелательно поглядывая на меня.

Горная дорога, освещенная мощными фарами грузовика, была такой же узкой и извилистой, но теперь, когда за рулем был не я, мне показалось, что ничего страшного нет в езде над пропастью. Усатый испанец ловко протаскивал мощное тело фургона между скалой и шпалой-оградкой, символически отделяющей дорогу от молочно-белой бездны справа, мотор мерно урчал, и я начал забывать ужас, испытанный на горной трассе под проливным дождем.

Маленький краснолицый водитель включил приемник, и мерное урчание двигателя дополнилось незатейливой мелодией. С горы мы съехали значительно быстрее, чем взбирались до Коллада-де-Тосес. Или мне опять это показалось…

Серпантин кончился, началось нормальное, человеческое шоссе, пристойной ширины, но стоило дороге пойти чуть вверх, как сердце у меня в груди тоже подпрыгивало; но с горы мы явно уже съехали. На обочине я увидел указатель: «Ripoll – 20». И понял, что подъема больше не будет. Музыка из приемника оборвалась, женский голос что-то нервно заговорил на испанском языке. Усатый водитель сделал радио погромче, они с маленьким переглянулись, и маленький, обернувшись назад к лежанке, потеребил Марию за плечо. Она подняла голову и прислушалась.

– Миша, – сказала она, когда женский голос смолк и из приемника снова полилась мелодия, – по радио передали, что на стоянке «Парк Централь» в Андорре взорвалась машина. Охрана обнаружила машину без номерных знаков, вызвала эвакуатор, чтобы оттащить ее на полицейскую стоянку, и когда ее стали поднимать на платформу, прогремел взрыв. Это твоя машина?

Я молчал. Значит, они все-таки висели у меня на хвосте. И если бы мы уехали на моей машине…

Мария не стала настаивать на ответе. Она приподнялась на локте и тоже стала всматриваться в дорогу перед грузовиком. Дорога была пустынна, ночью движения почти не было, только редкие машины, в основном – грузовики, проскакивали мимо нас, деловито светя фарами. Но все мы, и я, и Мария, и водители-испанцы, обратили внимание на черное «БМВ», мчавшееся нам навстречу и так и не удосужившееся выключить дальний свет, чтобы не слепить встречных водителей.

Испанцы обеспокоились и встревоженно заговорили между собой, то и дело поглядывая на меня и оборачиваясь на Марию. Я тоже заволновался: это они, наши преследователи, прочесали дорогу так далеко, как, по их мнению, мы смогли уехать, и теперь возвращаются назад, зная, что мы притаились где-то там.

Наш грузовик, не сбавляя скорости, размеренно пожирал километр за километром, мы приближались к Риполлу, и настроение у меня портилось все больше и больше. Куда мы денемся ночью в Риполле? Наши водители – ребята хорошие, но одно дело подвезти кого-то, и совсем другое – дать денег на гостиницу или привести домой. А без денег нам с Марией остается ночевать в чистом поле. Ночи, конечно, в Испании теплые, но…

Сзади послышались автомобильные сигналы. Водители стали тревожно заглядывать в зеркала, я поддался их панике и тоже выглянул, чтобы увидеть, что их так взволновало. Настроение у меня не улучшилось: за нами мчался черный «БМВ», сигналя нам светом и гудками. Неужели они так быстро доехали до Коллада-де-Тосес, удивился я, но прикинув расстояние и скорость, с которой они просвистели мимо нас, понял, что это реально. Реально не только догнать нас, но и успеть вылезти в единственном населенном пункте, который был у нас на пути, обследовать задний двор магазина, обнаружить угнанную машину и допереть, что уехать оттуда мы могли только на фургоне «Ветерано».

«БМВ», между тем, поравнялся с нами и натурально стал прижимать фургон к обочине, вынуждая остановиться. Он почти притерся к фургону и шел голова в голову; наш усатый испанец за рулем сжал зубы и сосредоточенно смотрел на дорогу. Я чувствовал, в каком он напряжении, и молился про себя, чтобы эти отморозки не начали стрелять. Замерев в ожидании худшего, я пропустил момент, когда наш водитель сделал какой-то резкий финт: грузовик вроде как шел по прямой, так и продолжал идти, но тяжеленный прицеп вдруг вильнул в сторону и поддал черную «бомбу». Раздался скрежет, водитель «БМВ» резко затормозил, и машину развернуло поперек шоссе. А наш грузовик набрал скорость и оторвался от них. Вскоре черной «бомбы» уже не было видно в зеркало.

Усатый испанец гнал, как мог; мы, как торпеда, влетели в какой-то населенный пункт, так, придорожную деревеньку, краснолицый обернулся к Марии и стал что-то горячо говорить ей, потом ткнул пальцем в меня и, видимо, попросил перевести.

– Миша, они предлагают высадить нас здесь, тут гостиница есть и кафе. А они поедут дальше.

Оба испанца выжидательно посматривали на меня. Я кивнул, понимая, что другого выхода нет. Они и так много для нас сделали, а подставлять чужих людей под пули не хотелось.

Усатый притормозил около кафе. Сама деревушка была пуста и темна, свет в окнах не горел, ставни везде были закрыты, но кафе сияло рекламой гамбургеров и пепси-колы. Чуть поодаль, в чистом поле, простиравшемся за этой стеклянной забегаловкой, красовались какие-то древнеримские руины, искусно подсвеченные прожекторами.

Я спрыгнул, мужики помогли высадить Марию, помахали нам, захлопнули дверцы и уехали. Мария с трудом удерживалась на ногах, я обнял ее, чтобы она не упала, и подумал, что даже в этой захолустной деревушке номер в гостинице стоит больше, чем бутылка пепси, а в таком случае рассчитывать на чистые простыни нам не приходится.

Мы стояли тут, на обочине пустынного шоссе, как две хорошие мишени; надо было срочно уносить отсюда ноги, но вот куда?!

– Что это? – спросил я Марию, кивнув на развалины в лучах прожекторов.

– Это римская постройка, – ответила она, прерывисто дыша. Чувствовалось, что она говорит через силу, да и вообще ей плохо, и если бы я не поддерживал ее, она бы упала. Ни о каком бегстве не могло быть и речи, даже если я понесу ее на руках, далеко мы не уйдем. Надо было срочно устраиваться на ночлег, но не в чистом же поле… Тем более, что снова закапал дождь.

Я перекинул руку Марии себе через шею, подхватил ее под мышки и потащил через поле к руинам.

– Мы куда? – слабым голосом спросила она.

– В гостиницу, – ответил я.

Больше она ничего не спрашивала, а вскоре ее голова начала мотаться из стороны в сторону. Я торопился, как мог, спотыкался, несколько раз чуть не упал, удержавшись на ногах каким-то чудом. Один раз наступил во что-то нехорошее, но выбирать дорогу не приходилось. Дождь усиливался. Я ругался сквозь зубы – на себя, на римлян, построивших свои руины так далеко от дороги, на домашних животных, нагадивших мне под ноги, и за этим занятием дорога пошла быстрее. Наконец я втащил Марию внутрь каменного сооружения с зияющими арками и перевел дух.

Здесь было сухо и чисто. И даже светло: просторное помещение заливал свет прожекторов. Пол был устлан соломой, пахло влажным полем. Из «зала» полуразрушенная каменная лестница вела вверх, но подниматься туда я не рискнул, дотащил Марию до лестницы и осторожно опустил ее на солому под лестничным пролетом, предварительно убедившись, что никакие козы или свиньи сюда по естественным надобностям не забредали. Сам я сел рядом, и, чтобы Марии было удобнее, положил ее голову себе на колени.

– Мне страшно, – вдруг сказала она. То, как она выговаривала букву «ш», – мягко, почти как «ч», меня почему-то ужасно умиляло. – Они придут за нами?

– Кто? – уточнил я, думая, что она имеет в виду тех, кто придет нам на помощь.

– Эти… Они гнались за нами… – Она произнесла несколько слов по-испански, и я подумал, что дело совсем плохо, у нее начался бред. Потрогал ее лоб и расстроился, он был горячим, как печка. Меня охватило отчаяние от того, что я вынужден был смотреть на ее страдания и не мог ей помочь. Она вдруг открыла глаза и посмотрела на меня.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила она. – А то страшно так…

– Конечно, – согласился я, поглаживая ее по голове, чтобы успокоить. Ее бы сейчас под капельницу, промыть организм… Батюшки, да она ведь просто ничего не ела все это время, ей только наркотики кололи, а кормить наверняка не кормили, осенило меня. Она просто от истощения угасает. Черт, что же делать?! Надо, чтобы она уснула, так легче ей будет переносить голод. А утром что-нибудь придумаем… А вдруг спать как раз нельзя?! Еще уснет и не проснется…

– Слушай, Маша, – начал я голосом старого сказочника, – я тебе расскажу про засаду на свиноферме, это загадочная история… Ты боишься крыс?

– Нет, – ответила она сонно. – У меня в детстве была белая крыса, ее звали Христофор, в честь Колумба.

– Тогда закрой глаза, – велел я, – и слушай. Когда-то давно, сразу после смерти Сталина… Ты знаешь, кто такой Сталин?

– Знаю, – ответила она с закрытыми глазами. – Тиран. Иван Грозный, прозванный Васильевичем за свою жестокость…

Я испугался, подумав, что она опять бредит, но она пояснила:

– В одном французском толковом словаре так было написано про Ивана Грозного. Французы перепутали отчество и прозвище. Это же смешно, правда? «Прозванный Васильевичем за свою жестокость»…

Я улыбнулся, а горло сдавило. Сама лежит почти в коме, а меня еще пытается успокоить и рассмешить. Ах ты, маленькая фея!

– Ну так слушай, – продолжил я строго, когда дыхание успокоилось. – На одной свиноферме стали гибнуть новорожденные поросята…

Я монотонно рассказывал ей историю, вычитанную много лет назад в журнале «Следственная практика», про то, как через несколько лет после смерти Сталина на украинской свиноферме стали умирать новорожденные поросята. Сначала не могли понять, в чем дело, – поросята рождались живые и абсолютно здоровые, а через несколько дней отказывались есть, чахли и умирали. Когда свиноводы потеряли шестьдесят маленьких свинок, их вскрыл ветеринар и обнаружил, что у всех погибших поросят вырваны языки. И даже не вырваны, а отделены каким-то острым инструментом, типа хирургического. Дело запахло вредительством, еще свежи были воспоминания про репрессированных во времена Сталина вредителей и диверсантов, поэтому на свиноферме стали круглосуточно дежурить отряды из комсомольцев и коммунистов, чтобы выловить негодяя, вырывающего у поросят языки. Но никого не поймали; ферма была заблокирована со всех сторон, а поросята продолжали умирать. Наконец нашелся нормальный специалист, видный животновод, который, осмотрев поросячьи тела, сделал категорический вывод: языки вырваны не хирургическим инструментом, а зубами крыс. И коммунисты, сидевшие в засаде на свиноферме, стали свидетелями того, как крысы в полночь вышли на охоту. Впереди шла главная крыса, которая предупреждала остальных о малейшей опасности. Лампа качнулась, отбросив тень, – и главная крыса тонко свистнула, а все остальные мигом попрятались и вылезли снова только по ее сигналу. Добравшись до загона, где находилась свиноматка с поросятами, крысы взобрались на спину лежавшей свиноматке и устроились напротив поросят, сбежавшихся к кормлению. Они бдительно следили за кормящимися поросятами, и стоило одному выпустить сосок, как крыса, сидевшая напротив, тут же подставляла ему свой нос. Поросенок доверчиво хватался за него, а крыса выкусывала ему язычок и убегала. Следователь, который написал про это дело, рассказывал, что больше всего его поразило поведение одной крысы. Ей, похоже, надоело ждать, пока поросенок отпустит сосок, она тяпнула его прямо в пятачок. Поросенок завизжал, отпустил свиноматку, и крыса тут же сунула ему вместо соска свой нос. Поросенок ухватился за него, крыса выкусила ему язык и была такова.

Рассказывал я долго и надеялся, что Мария не дослушает до конца, уснет. Но как только я закончил, она тут же открыла глаза.

– Я знаю, что крысы по интеллекту на втором месте после дельфинов. Собаки – только после них, на третьем, – сказала она. – Я сама видела, как крысы из птичника яйца воруют. Знаешь, как? Чтобы яйцо унести, они вдвоем приходят. Одна переворачивается на спину, берет в лапы яйцо, а вторая ее за хвост тянет в нору.

Мы с Марией вместе рассмеялись. Спать она расхотела, и мне показалось, что ей стало лучше.

– Ты говори со мной, чтобы мне страшно не было, – попросила она, и я стал болтать всякую чушь, лихорадочно вспоминал бородатые анекдоты, лишь бы они были приличными, даже песенки пел и загадывал загадки. Особенно Марию смешило, что разгадки я забывал.

Но облегчение наступило ненадолго. Очень скоро лоб у нее покрылся испариной, губы стали такими сухими, что трескались прямо у меня на глазах. Ее знобило, а я даже ничем не мог ее укрыть, кроме своей гавайской рубахи, далеко не первой свежести. Устроив ее поудобнее на своих коленях, я баюкал ее как маленькую, гладил по голове, и она, наконец, закрыла глаза и ровно задышала. А у меня сна не было ни в одном глазу. Я смотрел на ее лицо, бледное, без косметики, на синяки под глазами, на темные спутанные волосы, на тонкие руки с голубыми прожилками вен, и грустно думал о том, что нашел женщину, о которой мечтал всю жизнь. Именно она мне нужна, только она, и больше никто, и теперь я без нее не смогу. Я выразить не мог, как мне приятно было касаться ее кожи, приглаживать непослушные пряди волос, держать ее на коленях, хоть ноги у меня затекли и болел позвоночник.

Она спала, а я смотрел на нее и безнадежно думал о том, что моя невезучесть снова ударила меня под дых. Вот она, женщина, про которую я с первого взгляда понял: это моя женщина, моя единственная, но она никогда не будет со мной; шестнадцатого августа она выйдет замуж за блестящего, красивого и отважного тореадора Хуана Марина, в белом платье она будет выглядеть ослепительно, гости на ступеньках церкви будут осыпать их лепестками роз, а мне не достанется даже краешка ее улыбки, даже прикосновения кончика пальца. Я привезу ее Марину, пожму ему руку на прощание, может быть, даже поцелую Марию в щеку, а она поцелует меня в ответ. Потом я уеду. И никогда больше не увижу ее, только во сне, в чужой постели рядом с очередной случайной подружкой, мне иногда привидится ее слабая улыбка.

Так я просидел над моей нежданной любовью всю ночь, оберегая ее беспокойный сон от комаров, мошек, дуновения ветра, падения сухого листа, залетевшего в широкий оконный проем. Во сне она вздыхала, иногда вздрагивала, и я вздрагивал вместе с ней, и тут же пугался, что потревожил, и еще бережнее удерживал ее в объятиях.

А утром она не пришла в себя. Пульс еле-еле прощупывался, сердце билось, но проснуться она не смогла. Я на руках донес ее до кафе, и две испанки средних лет в белых фартуках испуганно заохали и побежали к телефону.

До приезда кареты «скорой помощи» я держал ее на руках, отчаянно надеясь, что вот сейчас она откроет глаза и улыбнется, и обхватит меня за шею, но не дождался. Врачи забрали ее у меня, положили на носилки, захлопнули дверцы машины и умчались, визжа сиреной. Я попросил у официанток телефон и позвонил Марину. Теперь все равно, пусть слушают.

– Приезжай, – сказал я ему устало. – Я нашел Марию.

И отключился. Сил на то, чтобы что-то объяснять, у меня уже не было.