Для начала я пошевелил кистями рук, осторожно проверяя, не надели ли на меня наручники, которые сжимают браслеты, если в них трепыхаться: чем больше дергаешься, тем теснее они становятся. Нет, вроде бы конструкция обычная, без наворотов. Потом прикинул свои возможности: ни скрепкой (где ее взять?), ни чем-нибудь другим я замок наручников не открою. Это надо тренироваться, а я даже не очень хорошо представляю себе, как они устроены.

Значит, остается только один выход. Я собрался с духом, и мне стало так себя жалко, что даже слезы выступили на глазах. Не дрейфь, успокоил я себя, лучше быть живым без одного пальца, чем мертвым, у которого все десять на месте. Надо только решить, какой рукой пожертвовать, левой или правой. Наверное, все-таки левой, я же правша.

Напрягшись изо всех сил, я стиснул зубы и яростно прижал большой палец левой руки к ладони, а потом перевалился на спину, давя на палец всем своим весом. Так, чтобы сустав выскочил из своего гнезда. Мне стало настолько больно, что я на секунду потерял сознание. В глазах стало темно, в ушах довольно противно зазвенело. А когда звон прошел, я понял, что ничего не получается. Вывихнуть себе палец не так просто; если, конечно, тебе это надо до зарезу. Вот если для собственного удовольствия в волейбол играть, то палец выбить – как нефиг делать.

От того, что никак не получается себя изувечить, я чуть было не завыл в голос. Приподнялся, насколько мог, и рухнул, всем своим весом придавив руки в наручниках к полу. Никакого результата, кроме того, что выступающие части наручников пробили мне мясо на спине до позвоночника.

Черт! Я снова и снова приподнимался и падал, охал, матерился и падал, давя себе на руки. На спине у меня живого места не было, но я уже не обращал на это внимания.

Утомившись, я уткнулся в стену и заплакал. Дернул кистями – и мою левую руку пронзила адская боль. Повернувшись, я прислушался к своим ощущениям. Рука болела ужасно, и при попытках пошевелить большим пальцем меня пробивало до плеча, поэтому я с мазохистским удовлетворением отметил, что распрощался с суставом. Палец больше не мешал, и я начал вытаскивать ладонь из наручников. Боже, как я устал от напряжения! Мне показалось, что я провозился целый рабочий день, и плюс к вывихнутому пальцу растянул мышцы плеча. Правую ногу вдруг свело судорогой, и я забился на бетонном полу, как в припадке. Когда судорога отпустила, я растянулся на спине и замер, боясь повторения этого удовольствия. Полежал, собираясь с духом, и вдруг осознал, что стучу кулаком по бетону рядом с собой. Левая рука была свободна, на правом запястье болтались наручники. Ур-ра!

Ну надо же, я умудрился вытащить из металлического браслета руку и даже не сразу почувствовал это. Приблизив левую ладонь к носу, я обнаружил, что она распухла и, по-моему, начала синеть; а может, мне это показалось в темноте гаража. Даже и не пытаясь снять наручники со второй руки, я оперся на нее и приподнялся. Но тут же со стоном рухнул назад и ушиб затылок. В ушах опять зазвенело. Надо полежать, устало подумал я. И тут вдруг в мой мозг ввинтился звук, от которого похолодело в животе: характерное «шш-шух» со стороны гаражной двери.

Прикусив губу, чтобы не заорать от боли, я с трудом завел руки за спину, скрючился и привалился к стене, чтобы не было заметно, что я снял наручники. В гараж кто-то вошел. Вот тут мне впервые за последнее время по-настоящему стало страшно.

Вошедший направлялся ко мне, и мне остро захотелось умереть еще до того, как он подойдет. Я подавил настойчивое побуждение закрыть руками живот – я ведь должен быть в наручниках, а они были застегнуты у меня за спиной. Зажмурив глаза, как будто в кресле у зубного врача, я напряг живот и стал ждать ударов. Но шаги миновали мой угол, прошуршали дальше.

Вошедший был один. Он прошел вглубь гаража, что-то переворачивал там, тихо ругаясь сквозь зубы, чем-то стукнул об пол и направился обратно. Я лежал, сжавшись, зажмурив глаза и стиснув зубы, и молился, чтобы скорее раздалось «шш-шух» гаражной двери. Шаги миновали меня; я возликовал. Но оказалось, что я рано радовался. Визитер постоял, похоже, сплюнул на пол и медленно пошел назад, прямиком ко мне.

Стоя надо мной, он тихо выругался – мне показалось, на русском языке, но я не был уверен, – и поддал мне ногой под ребра. От неожиданности я застонал, каким-то дальним уголком мозга отметив, что мне не больно. Я, наверное, так от души наломался, пытаясь палец вывихнуть, что мое бедное тельце потеряло чувствительность. Не больно-то, не больно, но зато как страшно! Я и сам не понимал, чего это меня душит такой животный ужас: то ли боялся, что меня убьют, то ли побоев боялся. Я ведь не боец, и не герой, и не комиссар Каттани…

Глаз я не открывал и про себя бессвязно молился всем богам, которых смог припомнить, чтобы этот страшный тип скорее ушел. Кто-то из богов, наверное, оказался на приеме, потому что тип еще пошаркал башмаками возле меня и стал удаляться. Я услышал шорох бумаги, тихий щелчок зажигалки, чмоканье затяжки, и до моего носа доплыл запах сигаретного дыма. Что-то тихо шмякнулось в след шагов визитера; то ли сплюнул он еще раз, то ли какой-то камешек упал, задетый его ногой.

Наконец раздался блаженный звук «шш-шух!», и я обмяк и развалился, словно куль. Почему-то опять вдруг зазвенело в ушах. Захотелось лежать тут, на теплом бетонном полу, и не двигаться, пусть в мире за пределами гаража творится все, что угодно. Мне до этого мира нет никакого дела. Пусть продают андоррские архивы, удочеряют испанских старушек, а я полежу тут, посплю немного, и будить меня не надо…

– Тьфу, дурак, – отчетливо сказал я себе, все еще находясь в прежней позе. – Полежать захотелось? Полежишь, куда денешься, скоро вволю належишься, только с простреленной головой.

Собрав в кулак всю свою нежелезную волю, я попытался подняться. Удалось мне это лишь с третьей попытки. Пошатываясь и преодолевая звон в ушах, я наконец восстановил свое вертикальное положение, подобающее человеку, и постоял, держась за стену.

И что теперь, подумал я, когда сердцебиение улеглось и виски перестали вибрировать от боли. Куда я выберусь из наглухо закрытого гаража? Да еще не один, а с девушкой, которая за все время моего пребывания тут не издала ни звука. Значит, либо без сознания, либо рот у нее заклеен скотчем. А если она без сознания, то ее придется на себе тащить. Охая и постанывая, я попытался двинуться, руками перебирая по стеночке. Мне стало казаться, что я не палец себе вывихнул, а руку целиком засунул под асфальтовый каток, она одинаково болела и в плече, и в ладони, и слушаться не хотела совершенно, распухшая кисть вообще болталась как котлета. Вторая рука тоже ныла; ноги подкашивались, голова гудела. Меня бы кто спас, тоскливо подумал я, взял бы на руки и вынес из этого гиблого места. Просеменив по стеночке полтора метра, я вынужден был признать, что далеко в этой темноте не уйду. Меня это расстроило так, что захотелось плакать; что-то у меня вообще в последнее время глаза были на мокром месте. Без сил я опустился на пол – и правой, более-менее чувствительной, рукой наткнулся на какой-то предмет. Зацепил его пальцами и стал ощупывать.

Это оказалась связка ключей с каким-то брелочком. А что мне толку от этих ключей, разозлился я и отшвырнул их, но сразу же горько пожалел об этом, стал шарить по полу в потемках, но ключей не нашел. Обругал себя кретином: а вдруг это ключи от гаража! Ползал в потемках, невесть сколько, но безрезультатно. Правда, наступил на что-то коленкой, взвыл; сначала подумал, что на камешек, но вытащив его из-под колена и ощупав, обрадовался и подумал, что это мне компенсация за утраченные ключи: это была одноразовая зажигалка, неизвестно, валялась она тут давно или ее все-таки потерял бандит, который только что был тут. Непослушными пальцами я попытался добыть огонь; далеко не с первого раза мне это удалось. В неверном свете зажигалки пространство гаража показалось мне огромным, это не гараж, а какой-то ангар, подумал я с досадой, имея в виду, что в моем теперешнем состоянии, на ватных ногах, мне его и за неделю не обойти.

Но собрался с силами, поднялся на ватных ногах и поплелся, время от времени подсвечивая себе путь огоньком зажигалки. По пути я нашел склад канистр, вероятно, с бензином, потом пирамидку из покрышек. Потом какую-то хорошую машину, но в темноте не понял, какой марки и какого цвета. С трудом обогнув автомобиль, разглядел в углу помещения какой-то топчан, на котором кто-то был. С опаской приблизился и замер: на топчане лежал человек, укрытый какой-то тряпкой.

Я помедлил. Хорошо, если это Мария; а если там отдыхает охранник? Я ведь не знаю, бросили нас на произвол судьбы или, может быть, приставили сторожа.

Человек на топчане не шевелился. Я вытянул руку с зажигалкой, пытаясь понять, стоит ли приближаться к топчану, но так и не понял, и решил рискнуть. Приблизился, умирая от страха, наклонился и увидел, что на нем лежит девушка, укрытая до самого носа одеялом. Растрепанные темные волосы падали на лицо, и я не понимал, Мария это или нет. Но если я все вычислил правильно про Барбароссу и наследство, это могла быть только она.

Я наклонился и убрал с ее лица волосы. Она не пошевелилась, и я испугался – вдруг она уже умерла? Прислушался, но понять, дышит ли она, мне мешал стук собственного сердца. С трудом опустившись на колени перед топчаном, я сдернул с девушки одеяло и приложил ухо к ее груди. Уняв собственную дрожь, я облегченно вздохнул: она еле слышно дышала, совсем как маленький мокрый цыпленок, почему-то подумалось мне. Сбросив одеяло на пол, я тщательно осмотрел ее. На ней были джинсы и футболка, она лежала, вытянув руки вдоль туловища; раздевать я ее не стал, и так было видно, что она не связана и что не ранена. Я слегка похлопал ее по щеке, она не отреагировала. Поднеся зажигалку к ее руке, я сразу увидел то, что и ожидал, – точечки от уколов на предплечье. Этак она быстро не очнется, пока не кончится действие введенного ей препарата.

В чувство она никак не приходила, и я решил, что бандит тут появлялся как раз для того, чтобы сделать ей очередной укол, значит, ждать просветления ее сознания я буду долго, поэтому придется как-то тащить ее на себе. До ближайшего полицейского, с усмешкой подумал я; но может, это и к лучшему. Может, хоть андоррская полиция не куплена еще Барбароссой, и нам окажут помощь и отправят по домам. Я еще постоял над Марией – уже не сомневаясь, что это она, невеста Жени Марина, она была очень похожа на свою фотографию.

Я присел на краешек топчана, собираясь с мыслями. Прежде чем тащить на себе Марию, надо бы гараж открыть. Переведя дух, я поднялся и отправился в новое путешествие по нашей тюрьме, метр за метром преодолевая пространство. Целая вечность прошла, пока я доковылял до дверей. При этом я старался не думать, что будет, если вдруг придет кто-то из наших тюремщиков и увидит меня разгуливающим по гаражу с наручниками, болтающимися на одной руке. Пройти мимо них с извинениями вряд ли удастся, нокаутировать этих ребят я, скорее всего, тоже не сумею. Поэтому лучше не думать, что будет, лучше не думать, как заклинание повторял я про себя, пробираясь по гаражу.

У дверей меня ждал приятный сюрприз: на стене возле правой створки мерцала кнопка, я зажмурился и нажал на нее, молясь про себя, чтобы это не оказалась пожарная сигнализация, и – ура! – двери гаража начали тихо разъезжаться, издавая уже знакомое мне «шш-шух». Я нажал на кнопку снова, и створки дверей сомкнулись. Теперь надо было прикинуть, как вытаскивать отсюда Марию. И главное, что делать, выбравшись из гаража. Вариант, что я могу выйти из гаража сам, обратиться в полицию, привести сюда полицейских и предоставить им дальнейшее спасение Марии, я отверг сразу. Конечно, с испанскими порядками я не знаком, но если бы это было в России, то у меня в первую очередь спросили бы документы, а во вторую – откуда я узнал о происшедшем. После чего не бросились бы никого спасать, а посадили бы меня в «обезьянник» часика на три. Я бы и сам у себя в такой ситуации доверия не вызвал, поэтому не будем рисковать.

Выдохнув, я пустился в обратный путь. Он дался мне тяжелее, чем движение в тот конец. С одного маху я не дошел, пришлось опереться на капот машины, преграждавшей мне дорогу. Сначала я навалился на капот, а потом испугался: вдруг сигнализация сработает. Но было тихо, и я, повинуясь какому-то импульсу, дернул переднюю дверцу.

Она открылась, я плюхнулся на мягкое сиденье, ощутив, что на спине и пониже ее у меня нет живого места – допрыгался на наручниках. Но сидеть в машине все равно было комфортно. Я, как ребенок, ухватился за руль, нащупал ногами педали – их было всего две, значит, коробка-автомат. И тут меня посетила сумасшедшая надежда: а вдруг выброшенные мной ключи были ключами от машины?! Чем не шутит черт, и так уже продемонстрировавший свое мрачное чувство юмора?!

Я резко вывалился из машины и поковылял туда, где нашел зажигалку. Снова встал на карачки и стал исследовать каждый сантиметр пола, представив себя следователем на месте происшествия. Ползал и вспоминал, как в девяносто третьем году выехал по дежурству на глухое убийство женщины в квартире; убитая лежала в постели, явно после ночи любви. Голова у нее была разбита хрустальной вазой, из квартиры пропали деньги и украшения. Пока эксперт занимался трупом – вставлял градусник для измерения ректальной температуры, колол в глазное яблоко пилокарпин, – я от нечего делать стал рассматривать ту сторону постели, на которой не было крови. И нашел на подушке странный волосок: короткий и двухцветный, наполовину рыжий, наполовину черный. Показал эксперту-медику, тот авторитетно заявил, что волос с головы, что владелец его крашеный, похвалил мою внимательность и порекомендовал этот волос изъять. Я аккуратно упаковал его в конверт и надписал. А через минуту нашел другой такой же на простыне. К поискам волос присоединился эксперт, каждый обнаруженный волос мы упаковывали в отдельный конвертик и надписывали, и скоро конверты кончились. Эти волосы были буквально повсюду – не только на кровати, но и на полу, на туалетном столике и даже на сиденье стула возле кровати. Я уже было собрался пошутить насчет того, что убивец отсюда ушел совершенно лысым, как вдруг из-под кровати вылез огромный пушистый черно-рыжий кот. И все опошлил… Господи, неужели и это было в моей жизни?!.

Я их найду, твердил я про себя, должен найти, это очень важно… И вот наконец ключи у меня в руках. Я поднес их к самому носу, пытаясь в свете зажигалки рассмотреть получше, но убедился только в одном – что это ключи от машины, марку я не понял. Начал обратный путь к автомобилю, зажав ключи в потном кулаке. Добрел, сел на переднее сиденье, дрожащей рукой вставил ключ в замок зажигания и повернул, зачем-то зажмурившись.

Машина взревела так оглушительно, что я вжал голову в плечи, ожидая, что сейчас сюда ворвутся бандиты с автоматами и расстреляют меня прямо в машине к чертовой матери. Прошло несколько минут; никто не ворвался, а двигатель продолжал работать. Я включил фары и для начала, высунувшись из машины, оглядел гараж, оказавшийся не таким уж огромным, убедился, что нигде не прячется засада, а после внимательно изучил приборную панель. Это был «форд»; везет мне на «форды», подумал я. Бензина в баке, если судить по стрелке, было достаточно. Я с сожалением покинул салон «форда»; пока я был в машине, меня согревала странная иллюзия безопасности. Но уже и так много времени было потеряно, медлить было нельзя.

Я открыл настежь задние дверцы машины, после чего направился к топчану. Мария лежала в той же позе, руки по швам, глаза закрыты. Сперва я оттащил в машину одеяло, которое валялось рядом с топчаном, свернул его и устроил на заднем сиденье, как подушку. Потом пошел за Марией. Примерился, как бы поудобнее взять ее на руки, чтобы не уронить из-за моего несчастного вывихнутого пальца, обхватил ее и приподнял. Мария застонала, не открывая глаз. Подняв ее и прижав к себе, я неуклюже, спотыкаясь, потащил ее в машину, дотащил и стал устраивать на заднем сиденье. Когда голова ее легла на свернутое одеяло, она, не открывая глаз, пробормотала что-то по-испански.

Закрыв задние двери, я сел за руль и попытался было тронуться, но вовремя вспомнил, что двери гаража, кроме меня, никто не откроет, такой услуги в этом доме отдыха не предусмотрено. Пришлось вылезать из машины, переться нажимать на кнопку и возвращаться назад на подгибающихся ногах.

Двери открылись, я снял машину с тормоза и двинулся вперед. Подумал, что к свободе, но тут же поправил себя: пока – в неизвестность.