В бок мне упиралось что-то жесткое, и я подумал, что, наверное, вчера опять напился и уснул на банке с пивом. Безобразие, в общем; надо срочно менять свой образ жизни, а то выгонят с работы. Вот и голова болит; точно, напился. Дурак! А не опоздал ли я на службу, спохватился я и похолодел. Выгонят, теперь точно выгонят. Попытался шевельнуться и обнаружил, что затекли руки. Черт, почему же так темно?

Медленно, медленно я перевалился на бок и стал соображать, где я. Не у себя дома, это точно. Неужели заночевал у какой-нибудь дамы? А почему у нее куски железа в постели? А может, я в вытрезвителе?! Или, того хуже, в тюрьме. И руки отлежал…Тьфу-тьфу, решил я через некоторое время. В камере свет не гасят на ночь. А здесь хоть глаз коли, темень. И тихо. В тюрьме так не бывает…

Голову пронзила такая боль, что я застонал. Мой стон отозвался слабым эхом где-то под потолком. И тут я потихоньку начал вспоминать, что не пьянство – причина моего недомогания, а вселенская глупость и доверчивость, которой частный детектив должен быть лишен напрочь.

Ну что ж, не вышло из меня частного детектива. Как, впрочем, и следователя, не должны настоящие следователи так бесславно вылетать из конторы. Рук своих я почти не чувствовал и с ужасом вспомнил про давнего потерпевшего с гангреной от наручников. Попытавшись занять наиболее удобное положение, я опять застонал от боли, а потом еще громче – от беспомощности. Руки потихоньку стали отходить, их покалывало иголочками. Сейчас, пока мои конечности напоминали размороженные куриные окорочка, нечего было и думать с этими бесчувственными ластами пытаться освободиться от оков. Главное, чтобы наручники не были поставлены на стопор, тогда, мне опера как-то говорили, их можно попытаться отпереть скрепкой. Да впрочем, где я тут скрепку возьму?

Головная боль стихала, я свернулся около стены и снова закрыл глаза. А что в них толку – здесь такая непроглядная темень, что хоть они открыты, хоть закрыты, все едино. Идиотское времяпрепровождение – ждать, пока тебя убьют. Я даже произнес эту фразу вслух и с немалым удивлением отметил, что неминуемая смерть в чужой стране и перспектива исчезновения без вести, поскольку убийцы явно не пойдут в похоронную контору за венками для меня, не вызывает в душе никаких сильных эмоций. Гораздо больше я испугался, когда очнулся и в полубессознательном состоянии решил, что меня с работы выгонят. Может, это потому, что увольнение я уже пережил, а убивать меня еще не убивали, и мне трудно это представить, сообразил я и загордился собой.

Ну и ладно. Ждать, если они мне не соврали, предстояло несколько дней. Здесь не ИВС[15], поэтому рассчитывать на трехразовое питание не приходится. Да и глупо переводить жратву на будущий труп. Кроме того, аппетита все равно не было. Жаль, если я похудею только перед смертью.

С мыслей о еде я плавно перетек на мысли об обратном физиологическом процессе, и настроение у меня ухудшилось. На горшок меня тоже вряд ли будут высаживать, а как противно будет умирать в мокрых штанах! Черт подери, вдруг отстраненно подумал я, какая чепуха приходит в голову человеку, можно сказать, перед лицом вечности! Вместо того чтобы оценивать пройденный путь с точки зрения своей человеческой миссии на земле, я рассуждаю о каких-то пошлых мелочах. Некстати вспомнилось, как молоденькая следовательница из районной прокуратуры на полном серьезе укорила престарелого адвоката, одного из самых известных в городе: «Ну что вы, Яков Семенович, все суетитесь, ходатайства какие-то пишете! У вас годы уже преклонные, вам о высоком думать надо, о душе, а не о гонорарах!» Яков Семенович схватился за сердце и написал жалобу в горпрокуратуру, следовательницу наказали, а нам на занятиях огласили приказ и предложили не повторять ошибок коллеги. Господи, неужели это было в моей жизни? Я сидел в городской прокуратуре на занятиях, маялся от скуки и был еще недоволен тем, что пиво в нашем буфете не ставят в холодильник.

В голову продолжали лезть какие-то дурацкие мысли, например, о сумке. Куда она делась? Я ведь с ней зашел в гараж… К счастью, документы у меня в кармане, их почему-то не забрали вместе с телефоном. Вдруг они больше не будут меня обыскивать? Тогда есть шанс, что мой труп, выброшенный на берег из горной речки, будет опознан. Обобщив свои знания и впечатления от рельефа испанской местности, я пришел к выводу, что, скорее всего, от моего трупа будут избавляться именно таким образом – в речку кинут. Земля тут каменистая, одни скалы кругом, поэтому закопать меня будет проблематично. Через границу в багажнике меня точно не повезут, хотя мимо этих квелых андоррских погранцов можно протащить дохлого слона, набитого героином.

Усилием воли я отогнал видение собственного тела, болтающегося по порогам горной речки. Не везет русским в Андорре. Вот и с Борисом Первым как поступили, а ведь он только пользу принес: даровал политические свободы и хотел отменить оброк в пользу епископа. А вообще интересно, что все-таки с ним произошло, удалось ему поправить Андоррой или все-таки скрутили его на десятый день?

Я попытался представить себе контрразведчика, возрастом чуть старше меня, всего на пару лет. Умного и опытного военного, тонкого стратега, разносторонне образованного, говорящего и читающего на четырех языках, осторожного и в то же время отчаянного: объявляя себя претендентом на трон Андорры, он не мог не понимать, что тут же найдутся желающие его уничтожить.

Противоречивые сведения о нем объясняются, скорее всего, хорошей конспирацией. Если его готовили к захвату власти в европейской стране, пусть и крошечной, то приняли меры к тому, чтобы информации о нем осталось как можно меньше. Документальные подтверждения о его службе в царской, а также белогвардейской армии не найдены, хотя его военная подготовка у меня лично сомнений почти не вызывает. К тому же откуда-то ведь взялось упоминание, что он капитан и военный контрразведчик. Что это может значить? Скорее всего то, что кто-то позаботился убрать документальные подтверждения его военной карьеры из архивов, но рты людям не заткнешь, и сведения об этом просочились в общественность.

Понятно, зачем конспирация была нужна. Ведь одно дело, если власть в европейской стране захватит дерзкий политический авантюрист-одиночка, объявляющий о своем дворянском происхождении и родстве с кланом наместников Андорры; такое в истории Европы бывало – и оставалось на совести самих претендентов. И совсем другое дело, если выяснится, что претендент является профессиональным разведчиком, которого целенаправленно готовили к работе в Испании и Андорре, а об этом говорит владение не только испанским, но и каталонским языком, его глубокие познания об истории Андорры, и тонкий анализ политической ситуации в ней и вокруг нее. Именно в целях конспирации и была придумана легенда о бедном дворянском юноше, вместе с благородными родителями бежавшем из революционной России.

Можно ли представить, что незаурядный мужчина в расцвете лет, спланировавший и осуществивший такую грандиозную операцию, даже если она и кончилась провалом на десятый день, мог сбежать из родной страны, охваченной гражданской войной, не попытавшись встать под белые или красные знамена? И мыкаться потом «по различным странам Европы», как написано в одной из справок, в течение семнадцати лет, так и не найдя, чем заняться? А потом вдруг решил побыть королем Андорры? Чушь. В одной из справок есть упоминание о том, что Скосырев прибыл в Андорру в сопровождении нескольких русских офицеров из бывшей армии Врангеля. Вопрос: почему будущего короля сопровождали именно офицеры, да еще врангелевской армии? Вопрос номер два: если сам Скосырев не был военным, почему его сопровождали боевые офицеры, причем не кто-то из них, а именно он стал претендентом на корону? Вопрос номер три: если это были его соратники по врангелевской армии, то когда он успел поиметь к ней отношение? Если он с родителями в семнадцатом году эмигрировал?

Вот ежели Скосырева сопровождали такие же разведчики, страховавшие его при выполнении задания, – это больше похоже на правду. И то, что документы, относящиеся к июлю 1934 года, таинственно пропали, тоже говорит в пользу версии о том, что захват власти в Андорре был не личной инициативой Скосырева, а заданием для разведчика.

Если Скосырев был безродным мошенником, которого бесславно выдворили из страны гвардейцы епископа Урхельского, то какое дело до него роду де Фуа? Что они так забеспокоились, что тайно бросились выкупать документы, связанные с неудавшейся авантюрой? Им-то они зачем? Уничтожить? Как раз наоборот: в интересах рода де Фуа доказать всему миру, что Скосырев не имел с ними ничего общего, а для этого надо исследовать его личность и предать широкой огласке историю с попыткой надеть андоррскую корону. Чего они как раз не делают, а хранят непонятное молчание.

А вот если под легендой неких представителей рода де Фуа действовала разведка России, то пропажа документов объяснима. Объяснимо также и то, что в течение долгого времени имя Бориса Скосырева оставалось неизвестным практически всему миру. Что ж так быстро забыли о крупной политической авантюре двадцатого века? Вот обо всех мало-мальски вменяемых наследниках рода Романовых уже Голливуд фильмы поснимал. А кто такой Борис Скосырев, знают только специалисты, да и то сведений катастрофически мало. Значит, эту историю умышленно глушили, и преуспели в этом. А кому надо было ее глушить? Епископу Урхельскому? Или французским наместникам Андорры? Да им-то что! Ну, разоблачили самозванца; так самозванцы есть в истории каждой монархии. Глушить надо было только нашим, чтобы никто в этой интриге не копался.

Бетонная крошка стены гаража больно впивалась мне в висок. Я осторожно стал менять положение и убедился, что руки обрели чувствительность, хотя отчаянно ныли. Теперь затекли ноги, пришлось перевернуться на другой бок. Я чихнул и почувствовал боль в ноздре, оцарапанной о колечко в пупке моей таинственной любовницы из отеля «Сант-Хулия Демос». Конечно, эта боль не шла в сравнение с пыткой, раздиравшей мою бедную голову, но все же было неприятно. Из-за этого колечка, вернее, от воспоминаний об обстоятельствах, при которых я заполучил царапину на носу, по моему телу прокатилась волна, жаркая и ледяная одновременно. И я вдруг подумал о Скосыреве-разведчике. Ведь молодой был мужик, в самом соку, да и наверняка из тех, кто бабам нравится. Неужели у него не было боевой подруги? Как же он, бедный, справлялся со своим мужским естеством? Или так же, как и я, пользовался случайной благосклонностью горничных из отелей на задворках Европы?

А если бы ему удалось удержаться на троне, и он все-таки стал признанным европейским владыкой? У такого короля обязательно должна была быть королева…Ну уж, по крайней мере, наложницы должны были быть. Интересно, а разведчики как себя контролируют, чтобы не влюбляться? В конце концов, ему было всего тридцать с небольшим, ну должна была существовать какая-то прекрасная дама, вроде жены Штирлица, которая когда-то поклялась ему в верности и обещала ждать, пока он приедет за ней на белом коне или в карете с королевским гербом и напудренными лакеями на запятках… А может быть, у нее родилось дитя от будущего короля, и она утешалась мыслями о счастье ребенка, которое обязательно свалится на них, как только станет известно о его королевском происхождении. Интересно, а своей даме Скосырев тоже втирал, в целях конспирации, про баронский титул или, обнимая ее ночью, в нежной истоме под розовой испанской луной, все-таки признался, что он русский разведчик, на которого возложена почетная миссия вмешаться в европейскую политику?

Я чихнул еще раз и сморщился от боли в висках. Что там Марин говорил про предков своей невесты? Бабушка русский язык знала? Дедушка русским был, но кто он такой, семейная история умалчивает? Марию мать родила поздно, в сорок лет? Самой Марии двадцать шесть. Значит, матушка ее была тридцать шестого или тридцать пятого года рождения. Борис Скосырев тогда еще был жив. И точно неизвестно, где он был в это время: то ли Андоррой правил, то ли был выслан в Барселону.

Фамилия Марии – Касарес. Скосыревскую фамилию в документах коверкали на латинский лад, как могли: в справках она встречается и в виде Skessyreff, и в виде Skessareff. Могло такое быть, что русский разведчик влюбился так сильно, что тайно зарегистрировал брак и дал жене свою фамилию, а в результате исторических катаклизмов первая буква фамилии отвалилась, а окончание оказалось переделанным на испанский лад? Получилось – Касарес. Тем более, что бабушка Марии была каталонкой, а русский-то знала. Если научилась языку от любовника, значит, связь была такой длительной, что достало времени на обучение.

Забавно, как близость смерти обостряет умственные способности. Наверное, это называется «задним умом крепок». Жаль только, что я ни с кем уже не смогу поделиться своими выводами. Я попытался приподняться на локте, но свалился рожей вниз и расцарапал и без того поврежденный нос еще больше. Про интерес Барбароссы к теме узурпации власти в Андорре я уже знаю, и про то, что к похищению Марии имели отношение люди Крутова, знаю тоже. Остается понять, зачем Марию привезли в Андорру, что за вопрос требовалось решить именно здесь, для чего понадобилась – очень надеюсь – живая Мария.

Ну давай, думай, Миха, подбодрил я себя и уперся лбом в шершавую стену, пахнувшую сырой картошкой. Если Мария оказалась внучкой Бориса Скосырева, то она является его наследницей. Может, где-то лежит наследство, для получения которого требуется предъявить живого потомка наследодателя.

Так, Миха, думай еще. Что за наследство? Деньги? А почему бы нет? Чтобы провернуть операцию по захвату власти в Андорре, деньги были нужны. Может, они были положены в какой-нибудь банк на имя Скосырева, да так и лежат? Если даже там была не такая уж крупная сумма, за семьдесят лет проценты наросли.

А может, это не деньги, а документы какие-нибудь? Которые Барбаросса рассчитывает выгодно толкнуть и обогатиться? Скажем, выкупить у какого-нибудь престарелого офицера врангелевской армии за бесценок, а потом выставить на аукцион за бешено. Конечно, документы. Не зря же Барбаросса интересовался ценами на аукционах. Хорошо, а зачем тогда Мария в этой комбинации?

По понятной ассоциации я вспомнил про нашу несчастную царскую семью, расстрелянную большевиками. Когда-то мне делал экспертизу по уголовному делу судебный медик из Военно-медицинской академии, который участвовал в идентификации останков царской семьи. И я, приходя к нему на кафедру и томясь в ожидании, когда у него кончится лекция, разглядывал вывешенные в коридоре ВМА отчеты о ходе идентификации. На меня тогда большое впечатление произвело упоминание в этих отчетах об исследовании ДНК останков, обнаруженных в Екатеринбурге. Чтобы установить их принадлежность царской семье, надо было сравнить их с кровью кого-то из Романовых. Сравнили с кровью на платке одного из российских императоров, уже не помню, кого именно; этот окровавленный платок, хранившийся в Японии, как реликвия, выдали для экспертизы японские власти. Вроде бы там на императора было покушение, и он платком вытер кровь, выступившую из раны…

Кровь, кровь. А что, если… У меня даже дыхание перехватило от догадки: а что, если тогда в машине у Марии брали кровь из вены шприцом? Не вводили ей внутривенно никаких препаратов, а усыпили хлороформом и взяли образец крови? Может, где-то есть ДНК Скосырева, такой же платок с кровью, например, и им нужно было убедиться, что Мария действительно прямая родственница Скосырева. Зря меня уволили из прокуратуры, все-таки мозги у меня немножко варят, самодовольно подумал я, улыбнулся и обнаружил, что, похоже, разбита губа. Интересно, как это получилось, вроде по морде меня не били. Наверное, сейчас разбил, когда рожей в пол ткнулся.

Ну что ж, раз после этого ее похитили, значит, кровушка подошла, и невеста русского тореадора Хуана Марина является внучкой неудавшегося короля Андорры. Что же такое должно произойти через пару дней, на что намекали бандиты, упихавшие меня в эту унизительную ловушку? Если рассуждать логически (ты бы лучше раньше рассуждал логически, тоже мне, выдающийся следователь современности, мысленно обратился я к себе без всякого уважения), то, видимо, кто-то должен будет явиться за наследством туда, где оно лежит, доказать, что он имеет право это наследство получить, и…

Дыхание у меня остановилось. Исходя из развития событий, ну никак не получалось у меня хэппи-энда. Во-первых, с Марией никто в сговор на получение наследства не вступал. Она в этой игре была бессловесной пешкой, носительницей нужного кода ДНК, вот и все. Ее интересы в расчет не принимались. Смешно думать, что ее выкрали и насильно увезли в Андорру для того, чтобы она получила наследство, а потом перед ней извинятся, отряхнут с ее платья пыль, поблагодарят за сотрудничество и отпустят восвояси, чтобы она прямиком отправилась в полицию. Смешно, потому что из-за этого наследства уже столько народу повалено: Ивленко в аэропорту, два сотрудника детективного агентства, да и Марина весьма жестко придерживали, чтобы он не так активно себя вел…

Может, ее, конечно, накачают каким-нибудь наркотиком, чтобы она только держалась на ногах, и отведут кровь сдавать, куда нужно. Но это рискованно, и я бы на месте бандитов так не поступил. Не зря ведь у Марии из машины забрали ее документы, которые потом подкинули. Не верю я в то, что она их сама сунула в бардачок, а потом забыла. Их брали для того, чтобы сделать дубликаты. И чтобы уж все было наверняка, ей, скорее всего, дубликаты и подкинули, а себе оставили подлинные паспорт и права. И опыт, и база для изготовления поддельных документов была, документы пропали еще до того, как мы в Питере разгромили турфирму, специализирующуюся на подделке паспортов.

Эх, Миха, сказал я себе, не мог, что ли, додуматься до чего-нибудь более приятного? В день сдачи крови туда пойдет не Мария, а другая девушка. И нетрудно догадаться, кто эта девушка будет. Рост в паспорте не указан, а внешность можно гримом изменить. Причешут Женю Татаренко так же, как Марию на фотографии в паспорте, и все дела. А уж как они там будут выкручиваться с образцом крови, с собой принесут пробирку или потом подменят, они наверняка уже придумали.

Ну и что ты валяешься кверху задницей, сердито продолжил я диалог с самим собой. На тебя-то, Иванов, наплевать, тебя все равно из прокуратуры уволили, и частного сыщика из тебя не вышло. И никто по тебе, кроме мамы, не заплачет. Но семейное счастье тореадора Марина надо спасать, он на тебя надеется. Так что хватит валяться, пора действовать.