Глядя на это ласточкино гнездо снизу, из долины, я сомневался, что к гостинице можно подъехать, и волновался за судьбу арендованной машины, если ее придется оставить среди диких гор. Но асфальтовая дорога вела меня спиралью все выше и в итоге привела прямо к воротам отеля «Сант-Хулия Демос», за которыми была предусмотрена парковка для усталых путников. Однако ни одной машины на стоянке не было, да и сама гостиница производила странное, заброшенное впечатление; и я сразу вспомнил страшные сказки, которые мне читала в детстве мама, – про вот такие приюты, где усталых, отчаявшихся путников подстерегали разбойники и отнимали у них последние евро. Но деваться уже было некуда.

Вытащив из багажника свою поклажу, закрыв машину и пискнув сигнализацией, я нерешительно толкнул облупившуюся деревянную дверь. Над дверью, на фасаде гостиницы, читались выпуклые цифры «1898». За дверью, в крошечном холле, горел приглушенный свет, стоял диванчик для посетителей и стойка ресепшена, за которой сидела, склонившись над книжкой, совсем юная девчонка, худая и бледная, я даже засомневался насчет того, совершеннолетняя ли она. И как родители не боятся оставлять ее в этом мрачном месте одну? Мало ли кто придет сюда из ущелья…

Когда я вошел, мелодично зазвенел колокольчик над дверью, и девчонка подняла голову от книги.

– Гуд ивнинг. Дормир и эсморзар, – сказал я ей на тарабарской смеси языков, надеясь, что я правильно выучил и произнес надпись на растяжке, и она поймет мое желание получить тут ночлег и завтрак.

– Си, – сказала она без улыбки, вышла из-за стойки и пошла по коридору, сделав мне тоненькой ручкой знак следовать за ней.

Я покрутил в руках заблаговременно приготовленный паспорт, но по дороге спрятал его в карман спортивной сумки. Здесь, на высоте 909 метров, видимо, документы не требовались. А может, девчонка решила, что если мой паспорт не в порядке и я разыскиваюсь полицией за совершение серии зверских сексуальных убийств, то они лишатся первого постояльца за многие годы, поэтому раздумала проверять у меня документы.

Дойдя до конца коридора, она отперла большим ключом дверь номера, предназначенного для меня, вошла туда первой, включила тусклый свет и осмотрелась, наверное, проверяя, все ли тут готово для приема гостя. Удовлетворившись увиденным, она сунула мне в руки ключ и вышла.

Я прошел в комнату, закрыл за собой дверь и присел на узкую, словно в казарме, застеленную грубым одеялом кровать. Одеяло кусалось, и я отвернул край, под которым обнаружилось ослепительно белое, хрустящее белье. Кроме кровати, в номере присутствовало зеркало в раме, небольшой шкаф и столик. Окно было закрыто ставней. Я подошел к окну и, немного повозившись, распахнул ставню. И передо мной открылся удивительный вид на скалы, освещенные луной, на черное небо и стройные силуэты деревьев, цепляющихся за каменные склоны. Под окном шумела горная река. У меня дух захватило от этой нереальной картины, и в который уже раз за этот длинный день я засомневался, что все это происходит со мной. Время здесь, в этой «Сант-Хулии», остановилось семьдесят лет назад, когда Борис Скосырев вместе со своим боевым товарищем, штабс-капитаном Тищенко, пробирались в Андорру для встречи с агентом влияния, государственным мужем Рибасом… Впрочем, вспомнил я, они попали в Андорру с другой стороны, из Франции, а я приехал через испанскую границу.

В дверь постучали, и не дожидаясь моего ответа, в комнату вошла та самая девчонка. Я встал с кровати. В гостинице было тихо. Мне вообще показалось, что, кроме меня и нее, тут больше никого нету. Она двигалась бесшумно, как призрак, и была такой худой, что не отбрасывала тени. Меня не покидало ощущение нереальности всего происходящего, и я даже мысленно допустил, что девчонка тут при гостинице находится со дня ее основания, с 1898 года. Да, Скосырев тут вряд ли останавливался, а вот гвардейцы, прибывшие от епископа Урхеля, вполне могли заночевать тут по пути в столицу.

Девчонка принесла мне полотенца и локтем толкнула не замеченную мной сразу дверь, ведущую из номера в ванную. Хотя ванная – это громко сказано: за дверью скрывалась крохотная каморка, облицованная камнем, к стене был прикреплен допотопный душ, а в углу притаился совершенно тюремного вида металлический унитаз.

Моя провожатая щелкнула выключателем, и в ванной загорелась тусклая лампочка, зато погас свет в комнате. Но тут же комнату залил неистовый лунный свет из ущелья, отраженный пенистым потоком, бурлящим под окнами. Весь остальной мир показался мне далеким и ненастоящим, и я бы не удивился, если бы девчонка вдруг обернулась летучей мышью и вылетела из окна.

Но она не вылетела, а положила на столик принесенные полотенца и ловко заправила колючее одеяло в пододеяльник, потом расправила его на кровати и изящно отогнула угол. Бесшумно вышла и практически тут же вернулась, неся на подносе чашку, кофейник и сахарницу. Я так и стоял столбом посреди номера, и только когда девочка вышла, тихонько притворив дверь, присел на кровать и пригубил кофе. Обжег язык и задумался о том, как изменилась моя жизнь всего за несколько дней, почти как у Скосырева. И как далеко была от меня Россия, Питер, мама, моя квартира, моя прокуратура… Вернусь ли я туда? Я вдруг почувствовал такое космическое одиночество; мне показалось, что я был, есть и буду одинешеньким целый миллион лет, пока вселенная не рассыплется в прах. Я пригорюнился и чуть не заплакал от жалости к себе, скрючившись на узкой кроватке, и даже не заметил, как дверь бесшумно отворилась, а в комнату просочилась бесплотная хозяйка гостиницы. Она подошла и встала передо мной, молча глядя на меня беспокойными блестящими глазами. Куцая маечка на ней задралась, обнажив плоский нежный животик, в пупке у нее торчало какое-то металлическое украшение. Постояв некоторое время передо мной, она тихо что-то спросила по-испански, и не дождавшись от меня ответа, медленно стянула майку через голову.

Белья на ней не было, да она в нем и не нуждалась, соски у нее росли прямо на ребрах. Разобравшись со своей одеждой, она принялась за мою. Медленно сняла с меня, расстегнув по пуговичке, мою гавайскую рубаху, потом оголила ниже пояса, аккуратно уложила под одеяло, и после этого я очнулся от своего вселенского одиночества. Она обнимала меня своими худыми ручками, с силой прижимала к себе, стонала, приговаривая:

– Эль гато, гатито[14]…

Я тоже разошелся и кричал, наверное, на все ущелье, но никто не стучал в стенку. Кувыркаясь с девчонкой в постели, я больно оцарапал нос о ее колечко, торчащее из пупка, и только после этого понял, как обессилел. Закрыв глаза, я лег на спину; почувствовал, как она скользнула по моей груди невесомыми пальчиками, потом ощутил легкое дуновение ветерка и протянул руку туда, где должна была лежать она. Моя рука упала на прохладную простыню; постель рядом со мной была пуста. Я даже подумал на секунду, что мне приснилось все это, но вдруг почувствовал, как саднит царапина на носу от металлического колечка.

Приподнявшись на локте, я повернулся к окну и глотнул свежего ночного воздуха. Вокруг было все так же тихо, только поток шипел под окнами. Глаза у меня слипались. Последнее, что я запомнил, – прямо над окном висела и ухмылялась розовая испанская луна.