Шестого июля 1934 года из Марселя в Андорру прибыл статный красивый мужчина с военной выправкой. С ним были еще несколько господ одного с ним возраста и явно одного круга. Один из них попросил о встрече с членом Генерального Совета Андорры, Пере Торресом Рибасом. Он отрекомендовался Петром Тищенко, капитаном врангелевской армии и доверенным лицом графа д’Оранж, барона Бориса Скосырева, и сообщил, что Скосырев намерен провозгласить себя королем Андорры.
Черт подери, подумал я, представив себе эту сцену, эти ребята – явно разведчики. Никогда я не поверю, что всю эту интригу провернул безвестный авантюрист, перед этим всего лишь почитавший про Андорру в библиотеках. Нет, это была тщательно спланированная операция по установлению контроля над частью европейской территории, или по зарабатыванию средств для Белого движения, или для чего-то еще, но только не для удовлетворения амбиций русского эмигранта, решившего «не повторять судьбу десятков тысяч соотечественников, вынужденных браться за рубежом за любую работу, чтобы хоть как-то выжить», – цитирую статью из «Российской газеты».
Их профессионализм подтверждает хотя бы то, что из всего Генерального Совета для контакта был выбран именно Рибас, противостоявший ряду членов Генсовета, честолюбивый и энергичный, явно мечтавший о большем, нежели «просто» членство в верховном органе правления страной. О его энергии говорит тот факт, что уже на следующий день Рибас созывает заседание Генерального Совета, на котором инициирует процедуру установления монархии во главе с королем Борисом Первым. Одновременно Совет провозгласил короля наместником дома низложенных французских монархов. Провозгласил практически единогласно, из двадцати четырех членов проголосовали «за» двадцать три, против был только один по фамилии Синто.
Он же, этот Синто, и полетел на следующий день ябедничать епископу Урхельскому, и наябедничал, в частности, о том, что Скосырев обещает упразднить налог в пользу епископата. Епископ был в бешенстве, и хоть Франция не поддержала его и отказалась от вмешательства в дела Андорры, Урхель через неделю прислал бригаду испанских национальных гвардейцев, они задержали Скосырева и сопроводили в Барселону. Оттуда он был переведен в Мадрид, а позднее убыл в Португалию, и дальнейший след его теряется.
Но за эту неделю, прошедшую до прибытия за ним испанцев, Скосырев умудряется преобразовать Генеральный Совет Андорры в парламент, формирует временное правительство с Рибасом во главе – тот счастлив, его амбиции воплотились в жизнь. Сам король дарует населению политические свободы, в том числе свободу совести и печати.
После ареста Скосырева Генеральный Совет Андорры объявляется распущенным, Рибас репрессирован испанцами как зачинщик антиепископской смуты, значительная часть документов, относящихся к июлю 1934 года, утрачена при неизвестных обстоятельствах.
Род де Фуа категорически отрицает какую-либо связь, в том числе и кровную, с Борисом Скосыревым, именует Скосырева самозванцем и политическим авантюристом, но в то же время есть основания полагать, что утраченные якобы документы, исходившие от Генерального Совета, а именно: решение о введении монархического правления от 7 июля, результаты повторного голосования по тому же вопросу с тем же итогом от 10 июля, а также подлинник листовки короля Бориса, – через подставных лиц выкуплены домом де Фуа. Последние, однако, до сей поры это категорически отрицают.
По сведениям из белградского врангелевского архива, в списке из восемнадцати белогвардейских офицеров, так называемой команде, или списке Кузьмина, прибывших в Испанию для участия в гражданской войне на стороне республиканцев, фигурируют Скесарев и Тишенко (Тищенко), и оба именуются капитанами.
По сведениям из библиотеки в Тулузе, в 30‐х годах некто Tichenke посещал библиотеку вместе с неким Skessyreff.
Следующая справка получена из архива Оцупа – главного белогвардейского архива Испании, и гласит она, что они не имеют никаких сведений о команде Кузьмина и о Скосареве (Скосыреве, Скесареве), а также Тищенко, несмотря на то что в архиве известно приблизительно о восьмидесяти бывших белогвардейцах, воевавших на стороне фалангистов.
Кто знает, может быть, белогвардейцы-фалангисты специально отрицали нахождение своих бывших соотечественников в рядах испанских республиканцев, чтобы не выдать земляков победившим франкистам?[12]
Однако есть архивная запись, относящаяся к 1944 году, о том, что в концлагере Вернье на юге Франции умер некий Skessareff, арестованный в 1940 (1941?) году за связь с антифашистским, деголлевским, подпольем в условиях вишистского режима.
И наконец – справка, подписанная атташе по культуре испанского посольства в России. О том, что Борис Скосырев, как политический авантюрист, считается в Андорре и Испании персоной нон грата, и никаких сведений о нем посольство предоставить не может.
Кофе я допивал совершенно обалдевшим.
Что же в действительности произошло в Андорре, кем был этот загадочный барон Скосырев? На кого он работал? И где на самом деле провел десять лет с момента воцарения в Андорре до смерти в концлагере? Куда делись его сподвижники – капитан Тищенко и другие?
И почему сведения о нем такие противоречивые? Называются две разные даты рождения, какая из них достоверная? Кто же он все-таки, обедневший молодой дворянин без работы и средств к существованию – или опытный военный контрразведчик со знанием каталонского языка? Где он в нем практиковался? Девятнадцатилетний эмигрант из России, под ручку с родителями – и герой войны, кавалер ордена за храбрость. И куда делись его родители, а главное, кто они были?
Девять дней правления и бесславный арест – и, по другим данным, семь лет правления и подробности политических решений, в том числе о поддержке республиканцев после провозглашения «над всей Испанией безоблачного неба»[13]. Чему верить? Или в народных преданиях причудливо переплелись истина и легенда? Истина о том, что Скосырев воевал на стороне республиканцев, – и легенда о том, что король Борис Первый повелел оказывать помощь частям республиканской армии и беженцам…
Увлекшись загадкой короля Бориса Первого, я совсем забыл, что все эти сведения вытащены из секретных файлов не кого-нибудь, а Барбароссы, в ближайшем будущем – гражданина Испании господина Дениса Ховельяноса. И после всех этих исторических справок шла справочка вполне современная: о ценах на некоторые лоты на одном известном лондонском аукционе. Исторические документы, связанные с правлением французских и испанских монархов, оценивались в суммы от двух до пяти миллионов долларов; к справочке был приложен перечень документов, уже проданных на ежегодных аукционах, в том числе – покупателям, пожелавшим остаться неизвестными. Иными словами, проданных в частные коллекции, обладатели которых предпочитают не афишировать свои богатства, а наслаждаться ими за закрытыми дверями, в тиши своих замков, или, на худой конец, пентхаусов.
Перечень был солидным, перечислял продажи за последние тридцать лет и не содержал ни одного лота, относящегося к Андорре. Мне, как профану, трудно было оценить, повышает это обстоятельство цену андоррских документов, если таковые найдутся, или, наоборот, понижает. Но в любом случае можно было предположить, что цена будет не маленькой.
Зная Барбароссу, я не сомневался, что попади к нему в руки андоррские архивы, он сделает все, чтобы выкрутить из них максимальную прибыль. И коль скоро в тайных файлах господина Крутова упоминалась заинтересованность дома Фуа в том, чтобы представить Бориса Скосырева самозванцем, – не зря предполагалось, что представители дома Фуа через подставных лиц выкупили бумаги, относящиеся к июлю 1934 года, – Крутов наверняка собирался использовать эту заинтересованность себе на пользу.
Расплатившись с официанткой цент в цент, без всяких чаевых – нужно было экономить, я, видимо, навсегда подорвал в ней веру в людей. Подхватив свои бумажки, я с сожалением покинул гостеприимный ресторан, в зародыше задавив желание остаться тут ночевать. Сел в машину, кинул прощальный взгляд на светящиеся окна гостиницы за вышитыми занавесками и поехал дальше, мимо резиденции епископа Урхельского. По дороге я не мог думать ни о чем, кроме воцарения Бориса Скосырева на королевском престоле Андорры. А должен был бы думать о том, где мне искать невесту Жени Марина…
Последние километры перед пограничным пунктом я проехал по ущелью, над сварливой горной речушкой. И вот наконец заветная граница: несколько припозднившихся машин с испанскими номерами и тихие андоррские пограничники.
С замиранием сердца я приготовил паспорт, – а вдруг меня все же ищут и сейчас, когда я уже приступил к выполнению задания, возьмут и задержат? Но андоррские стражи даже не взглянули в мою сторону, и я вслед за синим «фольксвагеном-гольф» просочился на территорию Андорры.
Куда ехать дальше? И что я буду делать тут ночью? Спать в машине? Тогда меня точно арестуют… Я медленно двигался по шоссе, присматриваясь к сверкающим рекламам придорожных универсамов, которые, впрочем, все уже позакрывались, и соображал, куда мне деваться; все равно до утра, до того, как рассветет, я не сориентируюсь в незнакомой местности, невзирая на малочисленность населения и скромную площадь страны. Въехал в город Сант-Хулия-де-Лория, прочитав название на указателе, и даже попробовал произнести его вслух, так оно мне понравилось. Достав карту, я посмотрел, насколько я далеко от столицы Андорры; кстати, интересно, как правильно произносить ее название? Женька говорил – Андорра-ла-Велья; в файлах Барбароссы она называется Андорра-ла-Вьеха… А пишется на каталонском – Andorra-la-Vella, кто ее разберет?
Нет, ночью мне в столице делать нечего, надо искать ночлег. И словно по заказу, на противоположном берегу горной реки засветилась прилепившаяся к скале лачуга. На ней крупно, чтобы было видно издали, было написано, что это отель «Сант-Хулия». Из карты явствовало, что город Сант-Хулия-де-Лория расположен на высоте 909 метров, и я, задрав голову, чтобы рассмотреть отель, вполне в это поверил.
Под названием гостиницы висел тряпочный транспарант, типа рекламной растяжки, с загадочным словосочетанием «Dormir + Esmorzar 21,9 euro». Напрягшись, я додумался до того, что это означает: переночевать и позавтракать, или что-нибудь в этом роде. Что ж, и цена была в два раза ниже, чем в Понт-де-Баре, и такой суммой я еще пока располагал, поэтому я решительно свернул налево, через мостик.