– Ты долго продержался, – сказал мне на ухо тот же голос. – Я уж устал тут в сортире кантоваться.

Тот, кто меня держал, свободной рукой щелкнул затвором зажигалки, и тесная мгла туалетной каморки осветилась бледным язычком пламени. Передо мной, вцепившись в мое плечо, стоял Хуан Марин, но уже не в расшитом блестками опереточном костюме тореро, а в джинсах и футболке.

– Испугался, что ли? – тихонько засмеялся он, вглядываясь в мое перекошенное лицо. – Прости. По-другому было никак.

Он отпустил меня, и я без сил присел на закрытый крышкой унитаз. Марин погасил зажигалку, и мы снова оказались в кромешной темноте. У меня даже язык не ворочался, я не знал, что сказать человеку, встречи с которым добивался столько времени, с опасностью для жизни.

– Ты русский, что ли? – наконец выдавил я, про себя крякнув: несомненно, в данной ситуации это самый насущный вопрос.

– Ага, – кивнул Марин. Он стоял напротив меня, наверное, прислонившись к косяку.

– И зовут тебя Хуан? – продолжал я по-идиотски.

Марин хмыкнул.

– Послушай, а ты правда из агентства Жигулева? Из Питера?

Я машинально полез в карман рубахи, но вспомнил, что документы оставил в сумке, а сумка в камере хранения.

Поскольку пауза затянулась, я услышал, как Марин вздохнул.

– Ладно. Все равно другого выхода нет. Придется тебе поверить.

– А мы так и будем тут говорить? – спросил я, и Марин снова вздохнул.

– Придется. Иначе засветимся.

– Засветимся? – глупо переспросил я.

– Ну да. С меня глаз не спускают.

– Кто?

– Если бы я знал! В общем, надо было как-то устроить встречу с тобой, чтобы никто нас не срисовал. Хозяин – мой приятель, я его попросил напоить тебя пивом. «Гратис» – чтобы ты наверняка выпил.

– А я-то думал… – пробормотал я.

– Ну да. А сам ждал здесь, рано или поздно ты бы захотел в сортир. Вот и захотел. Но я тут чуть не сдох, ты долго продержался, – он усмехнулся.

Я промолчал. Несмотря на выпитое пиво, у меня пересохло в горле. И я даже забыл, что хотел в туалет.

– Ну так что? – спросил Марин.

– А если кому-нибудь приспичит? – поинтересовался я в ответ на перспективу ведения деловых переговоров в сортире.

– Ничего, тут еще дамский есть. Перебьются, – заверил Марин. – Короче, ты знаешь, что нужно делать?

– Нет, – кратко ответил я.

А что мне еще было говорить? Я ожидал, что это Марин расскажет мне, что делать. И вообще, что происходит.

– Послушай, кто из нас тут частный детектив? – поинтересовался мой собеседник.

Я в отчаянии осознал, что разговор буксует. Может, у меня клаустрофобия; но я не мог больше так общаться; в темноте, взаперти, не видя лица Марина, сидя на унитазе… Решительно встав и чуть не врезавшись при этом в Марина, я сказал:

– Пошли отсюда.

Марин не шевельнулся.

– Мы рискуем, – наконец сказал он. – Я не шучу. Ты, может, не знаешь, но тут уже пропали два сыщика, к которым я обращался. Вернее, один пропал. А второго машина сбила. А последним был Ивленко, его в аэропорту зарезали. Похоже, он тебя встречал, – заметил он, как мне показалось, с укором.

– Все равно. Пошли хоть на кухню.

– Ну смотри, – наконец сказал Марин и отпер защелку туалетной двери. Я высунулся в предбанничек, занавешенный пыльной шторой, убедился, что в нем никого нет, и вышел из туалета. За мной, помедлив, осторожно вышел и Марин.

– Ладно, пойдем на кухню, – тихо сказал он.

Я кивнул, но когда он повернул направо, в кухню, откуда пахло теплой едой и слышалось приглушенное звяканье посуды, сам быстро нырнул обратно, заперся в туалете и через пару минут вышел оттуда совсем другим человеком.

Марин ждал меня на кухне. Толстая пожилая повариха, которая что-то готовила одновременно в нескольких кастрюлях и параллельно мыла посуду в огромной раковине, не обратила на нас никакого внимания. Мы с Марином пристроились на двух хлипких табуреточках в уголке, так, чтобы нас не видно было какому-нибудь соглядатаю, невзначай заглянувшему на кухню, и стали шептаться.

– Ты мне все же скажи для начала: ты русский? – спросил я, пытаясь привести в порядок мысли.

– Да русский я, русский! Женя меня зовут, Евгений! – Марин сказал это так, что я понял, как его достали подобные вопросы. У меня почему-то отлегло от сердца.

– Ты не сердись, просто я действительно ничего не знаю. Я уволился из прокуратуры, пришел в агентство Жигулева, он мой однокурсник, и он меня прислал сюда, сказал, что мне все на месте объяснят. А что, Ивленко правда зарезали?

– Он мне сказал, что поедет встречать парня из России, не засвеченного. В общем, на тебя была вся надежда, – Марин невесело усмехнулся. – Ладно, давай начнем сначала.

Он рассказал, что он сам – русский, из Москвы, а его отец – испанец. Три года назад Евгений приехал к отцу, в прошлом известному тореадору, а теперь он держит ферму, где выращиваются быки для корриды. Оказывается, штука эта непростая, быков для корриды получают путем строгой селекции, кормят специальным рационом, каждый день контролируют вес на компьютере, и стоит такой бык, как автомобиль «Майбах»…

– Если быку удается победить в корриде, его отдают на ферму, производителем, считается, что у него гены хорошие, бойцовские.

– Слушай, а быков тебе не жалко?

Марин тихо засмеялся.

– У нас регулярно пикеты выставляют возле арен. В Таррагоне не очень часто, а в Барселоне практически перед каждой корридой. Пишут на плакатах: ассасины, ну – убийцы. Пугают зрителей.

– Но ведь так и есть, – сказал я.

– Понимаешь, мы считаем, что бык все равно родится для того, чтобы кончить дни на бойне. Так что дать ему шанс выиграть себе жизнь, может, даже гуманнее, чем с фермы прямо под нож.

– Я, конечно, не специалист, на корриде впервые, – признался я, – но мне кажется, что у быка нет никаких шансов. Бывает такое, что бык побеждает?

Марин задумался.

– Ну-у… Было несколько раз. Моему приятелю бык позвоночник сломал. Это с трибун кажется, что бычок такой беспомощный.

Я согласился. И Марин стал рассказывать дальше.

В общем, отец его пропихнул в корриду. Сам Женька мечтал об этом с детства, но одной мечты мало, человеку со стороны туда попасть очень сложно, примерно как у нас в адвокатуру. Фамилию для выступлений он оставил свою, а имя переделали в Хуан, тем более что отец так всегда его звал. Два года он учился в специальной школе, потом его выпустили на арену в захолустном городишке, был успех, и теперь он довольно часто выступает в Таррагоне, здесь же и живет, хотя отец настоятельно рекомендует ему переехать в Барселону.

– Там возможностей больше. И арена там не в пример нашей. Но ничего, я еще в Мадриде выступлю. А ты смотрел всю корриду? – ревниво спросил он.

Я искренне высказал ему свое восхищение, и Марин весь засветился.

– Особенно мне понравилось, как ты на колени вставал, – сказал я.

– Во время фаэны? Да, это многие матадоры делают. Это меня отец научил. Жаль будет, если корриду запретят.

– А почему ее должны запретить? – удивился я.

– Прогрессивная общественность возмущается, в правительстве уже рассматривают закон о запрете корриды. Вот знаешь, я не испанец, но понимаю, что это в крови у них. Ты и бык – и кто кого… Это словами не расскажешь.

Он задумался и загрустил.

– Ну ладно, – через минуту сказал он, – давай к делу. Шестнадцатого августа я должен жениться.

– Поздравляю, – довольно неискренне отреагировал я.

Он дернул головой.

– Две недели назад моя невеста пропала.

– Как – пропала? Сбежала?

– Нет. Ты что! Исчезла бесследно.

– А ты ее искал? – я понимал, что вопрос дурацкий, но Марин добросовестно на него ответил.

Во-первых, он по моей просьбе рассказал мне, что за невеста. Зовут ее Мария Касарес, она испанка, но говорила ему, что имеет русских предков.

– Мы с ней познакомились в Москве, как ни странно. Я домой ездил на пару недель, зимой у нас мертвый сезон, а она приехала на открытие Испанского центра. В Москве открывали представительство института имени Сервантеса, потом был прием в посольстве, там мы и встретились. Она работает в институте Сервантеса, в штаб-квартире, в таком городке под Мадридом, Алькала-да-Энарес, но бывает там не часто, потому что преподает в Барселоне.

– А что за институт?

– Основной профиль – преподавание испанского языка иностранцам.

Марии, как и ему, двадцать шесть лет, она живет одна, в Барселоне, снимает квартиру в недорогом квартале, на работу ездит на машине, у нее «форд». После свадьбы они должны были съехаться, и спорили, где им поселиться – в Барсе или в Таррагоне.

– А она по-русски говорит? – полюбопытствовал я.

– Говорит, и очень хорошо, правда, с небольшим акцентом, но грамматика правильная. У нее же диплом преподавателя.

– А когда вы познакомились?

– В феврале этого года, шестого февраля.

– И сразу жениться? – передернулся я.

На лице у Марина появилось такое выражение, что я снова позавидовал ему, как тогда на корриде.

– Если бы ты ее увидел… – тихонько сказал он.

– Что, такая красавица?

– Что? А-а… Знаешь, наверное, не красавица, – покачал он головой. – Но ты ее увидишь… И сразу поймешь, что это твой человек. Я на нее как впервые глянул, сразу вцепился. Уже ни на шаг не отпускал. А как узнал, что она в Барсе живет, стал гоняться туда из своей Таррагоны каждую неделю. В общем, мне повезло.

Я хорошо себе представил их роман; уж если Марин огромным быком вертел, как хотел, то справиться с несчастной маленькой испаночкой, к тому же еще и не красавицей, было ему, наверное, легче легкого. Я не понимал, как можно после нескольких месяцев знакомства бежать жениться, но оставил свои комментарии при себе.

– А как у нее с деньгами?

– Да никак. Никаких там особенных денег нету. Наследства ей никто не оставил, зарплата, правда, у нее неплохая, но с моей не сравнить. Знаешь, вообще, если пробиться в нашем деле наверх, то можно очень неплохо жить. Самые известные тореадоры у нас богаче короля Хуана Карлоса.

Я отметил, что Женя, прожив в Испании три года, уже говорит «у нас».

– А что за русские у нее были в роду? – спросил я; мне почему-то казалось, что это может иметь значение.

– Мать у нее испанка, ну, каталонка была, умерла в прошлом году. Она Марию родила, когда ей было сорок, Машка – поздний ребенок. Отец у нее умер еще раньше, лет пять назад, братьев-сестер нету. Я так понял, что русские у нее в роду были в третьем от нее поколении. Дед вроде бы. Правда, про деда ничего не знаю, и она будто тоже практически ничего не знала, даже фотографий в доме дедовских не было. Русскому языку ее учила бабушка, а после ее смерти, Марии тогда было шестнадцать, она пошла на курсы и отшлифовала свои знания.

– Так бабушка, что ли, русская?

– Нет, – поморщился Марин. – Бабушка тоже испанка.

– А откуда она русский знала?

– Да кто ж теперь разберет? У них вообще какая-то семейная тайна была, как я понял. Да не в этом дело, – отмахнулся Марин. – Это все дела давно минувших дней, а проблемы у нас сегодня.

Скрючившись на узкой табуреточке, приблизив свою голову к моей, он рассказал, что неприятности начались два месяца назад.

– Сначала Машкину квартиру ограбили. Причем хитроумно: у нас ведь в парадную так просто не войдешь, там либо охранник, либо надежные замки; так с крыши спустились на балкон.

– Что взяли? – спросил я. Кто его знает, имело ли это отношение к делу, но надо было уточнять все детали, неизвестно, когда и где мы с Женей сможем пообщаться еще хотя бы раз.

– Очень смешно. Взяли какие-то Машкины безделушки: монетку на цепочке старинную, от бабушки ей осталась, древние бумаги, вроде еще бабушкины письма, на каталонском языке…

– А что, каталонский от испанского отличается? – перебил я.

– Отличается. Его, каталонский язык, даже испанцы не все понимают. Ты не обращал внимания? В Каталонии все надписи в общественных местах на двух языках делают. Вот по-испански «выход» – «salida», а по-каталонски – «sortida».

– Ладно, давай дальше, у нас мало времени, – перебил я его. – Вы в полицию-то заявляли об ограблении?

– Нет, Машка не захотела. Да и о чем заявлять? Что утащили старую монету?

– Что квартиру взломали, – поправил я его. – Я вот слышал, что на Западе жилище неприкосновенно. У американцев даже шутка такая есть, они говорят: если, не дай бог, мне придется убить человека, первое, что я сделаю, – перетащу его труп к себе домой; если объяснить суду, что он забрался ко мне в дом, а я пристрелил его в порядке самообороны, то меня оправдают.

– Да? Но квартиру-то, строго говоря, не взломали, – уточнил Марин. – Я же говорил, спустились с крыши, даже стекла не разбили.

– Какая разница?! – возмутился я. – Все равно, незаконное проникновение.

– Ну, не знаю. В общем, не захотела моя Маша вызывать полицию. А через несколько дней уже на нее саму напали.

– Где? В доме?

– Нет. Она возвращалась из института, подъехала к дому, стала закрывать машину и больше ничего не помнит. Ее соседи нашли на переднем сиденье, без сознания. Вот они-то вызвали полицию.

– И что?

– И ничего, – вздохнул Марин. – Ключи от машины у нее были в сумочке, из машины ровным счетом ничего не взяли. Да и из сумочки тоже, даже деньги были на месте. И документы. Сначала она, правда, испугалась, что паспорт у нее украли, и права. А потом нашла их в машине, в ящике для перчаток. Наверное, сама положила туда и забыла. Так что…

– А когда нашла? – перебил я. – Сразу, в тот же день?

– Нет, она же была без сознания, только в больнице в себя пришла. Потом, когда ее из больницы отпустили. Или нет, – задумался Марин, – дня через три нашла.

– А с ней ничего… не сделали? – осторожно спросил я.

– Нет. Вот это-то и странно.

– Повреждений на ней не было?

– Нет. Только…

– Что «только»?

Марин помолчал.

– Не знаю… Наверное, это не имеет значения…

– Ты говори, а я решу, имеет это значение или нет, – я почувствовал себя следователем, и на мгновение сладко заныло в груди.

– Ее в больнице осмотрели после этого…

– Ну! Не тяни!

– Никаких повреждений. Врач сказал, что она, скорей всего, была под воздействием хлороформа.

– Хлороформа? Зачем?

– Ума не приложу, – Женя обхватил голову руками. – Не понимаю, что им от нее нужно. У нее на внутреннем сгибе локтя, на левой руке, был след от инъекции.

– Ей хлороформ, что ли, вводили? – удивился я. В моем представлении хлороформ наливали на салфетку и прижимали к лицу того, кого хотели усыпить. Впрочем, я не специалист, может, его и шприцем можно ввести…

Марин покачал головой.

– Насколько я знаю, так хлороформ не дают. Человек засыпает от его испарений, а не от попадания препарата в кровь.

– А что же ей тогда вводили?

– Ничего.

– Как это ничего?

– Вот так. У нее сразу взяли все анализы. Никаких посторонних веществ в организме.

– А как же укол? Может, ей ввели что-то, что быстро распадается? И анализы это вещество не выявляют?

– А смысл? Если ее не ограбили и ничего с ней не сделали?

– Резонно, – согласился я. – Смысла в этом нет. Вернее, знаешь, что? Мы не видим в этом смысла, но это не значит, что его нет. Ну, так и что дальше?

– Ну что… – Марин провел ладонью по лицу. – Потом она пропала.

Я тронул его за плечо.

– Женя, я понимаю, что трудно… Но ты мне все-таки расскажи подробности.

– А какие подробности? – с трудом выговорил Марин. – Нет подробностей. Она пропала – и все.

В коридорчике раздались шаги, и мы с Марином подняли головы. На кухню осторожно заглянул хозяин заведения. Марин кивнул ему, и хозяин, подойдя, наклонился и что-то проговорил ему на ухо. Марин повернулся ко мне.

– Шпики забеспокоились. Там тебя уже хватились.

– Что делать?

Хозяин снова наклонился к нему и быстро заговорил. Толстая повариха по-прежнему не обращала на нас ни малейшего внимания, гремя кастрюлями.

– Тебе надо идти в зал, – продолжал Марин. – Сыграй пьяного, тебя Серхио проводит, – он показал глазами в сторону хозяина и что-то сказал тому на испанском, хозяин закивал.

В первую минуту эта затея представилась мне дешевым балаганом; но я вспомнил Барбароссу, арестованного Вишневского, соглядатая в тесной старинной улочке – и поднявшись, сделал идиотскую рожу мертвецки пьяного человека, а хозяин, Серхио, подставил мне свое плечо. Я оперся на него, и он потащил меня в зал. У выхода из кухни я обернулся к Марину.

– Мы же не договорили…

– Что-нибудь придумаем. Иди, – тихо отозвался Марин.