Поднявшись к себе, я заперся и некоторое время сидел, тупо глядя в стену. Потом сунул жалобу в сейф и поехал к Петьке Вишневскому. Надо было спасать компьютер. Я бы мог перевести стрелки на убойный отдел, сказав, что компьютер находится там, пусть заявитель едет туда и получает свое имущество; но убойный отдел в этой ситуации лучше было вообще не упоминать.

Мы с Петром вышли из главка, сели в маленькой кофейне и, взяв по чашке кофе, стали мозговать, как выходить из положения. В принципе, паники еще не было; ну да, жалоба – это неприятность, но я глупо полагал, что самое серьезное, что мне грозит, это выговор, да и то под вопросом. За что – за то, что дело возбудил? Так я действовал в рамках закона. Компьютер изъяли? Это не я изымал, оперативники.

Петька сбегал к стойке за коньяком, и мы опрокинули по пятьдесят граммов.

– Миха, если есть хоть малейшая возможность не отдавать компьютер, помоги, а? Печенкой чую, там что-то важное. Ты уж прости, что я тебя втравил в историю, – сказал он, чокаясь со мной.

– Да ладно, – отмахнулся я, играя в благородство. Ну, пострадаю за общее дело, не привыкать.

Мы договорились, что если вопрос встанет ребром, я повожу клиента за нос: «придите завтра», «звоните во вторник», «конечно-конечно, только нет ключа от камеры вещдоков» и т. п. Сегодня уже явно никто не придет, завтра я с утра уеду в тюрьму допрашивать, а там выходные…

Петька с виноватым видом вернулся в главк, а я поехал к себе. Поднявшись на этаж, я обнаружил, что около моей двери топчутся начальник отдела Иван Яковлевич, прокурор нашего отдела, который занимается рассмотрением жалоб на следователей, и девочка из канцелярии. У всех троих были похоронные лица.

– Ты где был? – без выражения спросил Иван Яковлевич.

– В главке, – не моргнув глазом ответил я. – А что?

– Я же тебе сказал, дело и компьютер.

Он не нажимал, нет, просто осведомлялся, только смотрел почему-то в сторону.

– Сейчас дам, – сказал я, открывая дверь. Все они вошли в кабинет вслед за мной и остановились у сейфа.

– Где компьютер? – продолжил Иван Яковлевич таким же неокрашенным голосом.

– Э-э, – проблеял я, лихорадочно соображая, что бы соврать. Возвращаясь в прокуратуру, я расслабился, не ожидая такого стремительного натиска, думал, что у меня есть время придумать отмазку. Ан нет.

– Завтра привезу, – наконец ответил я, поскольку все трое выжидательно смотрели на меня, и надо было что-то говорить.

Девочка из канцелярии возмущенно вскинула брови.

– Так, понятно, – решительно вступил прокурор отдела. – Пожалуйста, объяснение мне на стол. Сегодня же.

– По поводу? – спросил я, начиная злиться.

– По поводу утраты вещественного доказательства, – отчеканил прокурор и обратился к моему непосредственному начальнику. – Пошли, Иван Яковлевич.

У двери мой начальник обернулся.

– Я прокурору города пока не докладывал, – угрюмо сказал он. – Но чувствую, что придется.

Они вышли, а девочка из канцелярии осталась. Дождавшись, пока руководители плотно закроют дверь, она подошла ко мне.

– Михаил Геннадьевич, ну вы бы хоть предупреждали, – зашептала она. – Вы не представляете, какая буча тут была! Они ко мне пришли, взяли ключи от камеры вещдоков, лазили там. Ну, мне пришлось им сказать, что вы компьютер не сдавали… Ну понимаете, если бы вы предупредили…

– Ладно, – я потрепал ее по плечу. – Не переживай.

Она ушла с виноватым видом, а я выглянул в коридор, убедился, что там никого нет, в темпе закрыл кабинет и удрал, от греха подальше. Пусть прокурор отдела подождет меня с объяснением, не барин. Можно подумать, прокуратуре города делать больше нечего, как всем миром выцарапывать для безвестной турфирмы незаконно изъятый компьютер!

На следующий день я с утра стоял в очереди в бюро пропусков следственного изолятора, намереваясь знакомить с заключениями экспертиз всех своих арестованных. В принципе, срочности в этом не было никакой, но раз приходилось прятаться, можно было совместить приятное с полезным. Просочившись в следственные кабинеты, я отдал талончики на вызов заключенных, разложил на столе документы, достал купленные по дороге в метро газеты и журналы и приготовился сладостно бездельничать под официальным предлогом, пока мои подследственные будут читать экспертизы.

Не тут-то было! Мне еще не привели ни одного человека, а в кабинет уже заглянул замначальника изолятора и поманил меня пальцем.

– Иванов? – спросил он. – Из городской?

Я кивнул, и он сообщил, что меня ищет руководство.

– Идите в мой кабинет, к телефону.

Я поплелся к нему в кабинет, где на столе дожидалась меня телефонная трубка. Оттуда на меня зарычал прокурор отдела.

– Срочно в прокуратуру, срочно! Уже доложили прокурору города! – захлебывался он, и мне пришлось свернуть намеченное ознакомление обвиняемых с заключениями экспертиз, отметить пропуск и пилить на работу.

На работе за меня взялись по полной программе. Прокурор отдела уже не требовал, чтобы я писал объяснение. Меня, как подозреваемого, посадили в его кабинете, и я отвечал на вопросы, объяснение с моих слов писал он. Я рассказал легенду про то, как по делам заехал в ГУВД, там ко мне обратился заместитель начальника Управления уголовного розыска с просьбой возбудить уголовное дело по результатам реализации в турфирме (говоря это, я про себя молил Бога, чтобы не вызвали зама начальника УУРа, и он не признался бы, что впервые увидел меня на следующее утро после разгрома турфирмы), и про то, что первоначальные следственные действия было решено проводить в кабинетах отдела по раскрытию умышленных убийств просто потому, что там было больше места…

Прокурор отдела добросовестно записал весь этот лепет, но по-настоящему его интересовал только компьютер. К концу нашей беседы мне вдруг надоело оправдываться и на жестко поставленный вопрос: «Где компьютер?» я отвечать отказался.

– Так чего, утратил, что ли? – повеселев, спросил прокурор, что-то рисуя в объяснении. Мне даже показалось, что он испытал облегчение, решив, что компьютер присвоил кто-то из оперов. Такое бывало – изъятая техника кочевала по кабинетам, скрашивая ночные дежурства уголовному розыску, бесследно пропадали видео- и аудиокассеты, расползаясь по личному автотранспорту сотрудников милиции и прокуратуры. Только я еще в первые годы работы крепко-накрепко усвоил, что изъятое имущество – вещь неприкосновенная. Я даже чуть не поссорился со своими корешами-бэхами Ромой Авдеевым и Колей Шевченко, когда Николай попал в больницу со сломанной рукой, а Авдеев пришел ко мне клянчить портативный телевизор, изъятый ими накануне при обыске.

– Парню скучно в палате, – объяснил Рома свое намерение отнести телевизор Шевченко в больницу, – пусть хоть телик посмотрит.

К изумлению Ромы, я ответил отказом и добавил, что не понимаю, что чужое имущество может делать в палате, где лежит оперуполномоченный ОБХСС.

– Так ты же дело все равно в суд направишь, – возразил Авдеев.

– Ну и что? Не вижу связи.

– Как что? Клиент сидит в тюрьме, на телик наложен арест, да пока еще дело в суде рассмотрят… Что, от ящика убудет, что ли, если он две недели постоит у Кольки в больнице?

Но я был непреклонен. Это не мое имущество; и не Коли Шевченко, и даже не милиции, прокуратуры и суда. Это чужое имущество, и место ему в камере вещдоков. Я даже не ставил себе в кабинет изъятые видики и музыкальные центры, что делали, по-моему, все вокруг. Не ставил, и все, и при этом не объявлял себя идеалом честности и порядочности, просто мне лично так было спокойнее.

И прокурор, который отбирал у меня объяснение, прекрасно знал, что у меня, в отличие от большинства моих коллег, никогда не было неприятностей с вещдоками. Чему он радуется, было непонятно. Я все еще недооценивал серьезность ситуации, считая, что в самом крайнем случае отделаюсь выговором. Подписав объяснение, я с облегчением пошел к себе, сел за собственный компьютер и, чтобы развеяться, сыграл в преферанс на раздевание. Сыграл раз, другой, и сам не заметил, как пролетело два часа. От полуобнаженной девушки на экране, расплачивающейся предметами своего нижнего белья за проигрыш машины, меня отвлек телефонный звонок. Петька Вишневский, явно закрывая трубку рукой, встревоженным шепотом поведал, что к ним в УР приехал заместитель начальника Управления по расследованию особо важных дел прокуратуры города и сейчас сидит у начальника Петькиного отдела с постановлением на обыск.

– Не понял, какой обыск? Где? – я искренне не понял, с трудом переключаясь с пышного бюста компьютерной герл на прозу жизни.

– Чего ты не понял? – прошипел Петр. – Наш отдел будут обыскивать, компьютер искать.

– А где компьютер? – спросил я, проникаясь серьезностью момента.

– В надежном месте, – прошептал в ответ Вишневский и отключился.

Некоторое время я сидел, стукнутый по голове новостью. Если проводят обыск, значит, возбудили уголовное дело, чтобы достать компьютер из наших лап. Господи, что же там такое, в этом компьютере, раз из-за него поднялась такая суета? Не иначе как списки убитых по приказу Барбароссы, с поименным указателем киллеров, исполнявших заказы, и с расценками; ну не списки же очередных покупателей липовых паспортов, раз мое начальство спокойно проглотило двадцать восемь эпизодов изготовления поддельных документов.

Потом я прикинул, а по какой статье и по какому факту возбудили уголовное дело. По факту халатности, выразившейся в утрате вещественного доказательства? Если да, то это дело возбуждено в отношении меня. Следователь, и только следователь отвечает за ценности, изъятые по делу. Да ладно, отмахнулся я от собственных мыслей; не потянут же меня к уголовной ответственности, найдут компьютер и успокоятся. Но тут же спохватился – как же они его найдут, Петька ведь сказал, что спрятал его в надежное место… И мне стало страшно. Отстранение от должности, увольнение, предъявление обвинения, не дай бог, арест… И за что? А ни за что. Ничего я не поимел с этой реализации, кроме головной боли и неприятностей.

Единственным выходом из этой ситуации мне представилась выдача компьютера заинтересованным лицам. Но совсем уж сдаваться не хотелось, хотелось попытаться оставить за собой последнее слово или хотя бы оттянуть финал. Поэтому я отсоединил провода от системного блока компьютера, стоявшего у меня в кабинете, с трудом засунул его в мешок, осторожно высунул нос из кабинета, прокрался по коридору, волоча мешок с винчестером, на площади поймал тачку и рванул в главк. Попросив остановить машину за углом, возле кафе, где мы с Вишневским вырабатывали стратегические планы, я заволок в кафе свою поклажу, упал за столик и попросил официантку дать мне телефон.

Хорошо, что Петр ответил сразу, а то бы со мной случилась кондрашка от возбуждения.

– Я в кафе, быстро сюда, – сказал я ему и отключился.

Петька прибежал через пять минут, видимо, ожидая от меня добрых вестей. Я сунул ему мешок с винчестером и объяснил, что надо срочно поменять системный блок, турфирмовский на мой, и в таком виде выдать нашему руководителю, приехавшему с обыском.

– Ты дурак, Миха, – устало заметил Вишневский. – Тогда тебя точно посадят. Нельзя, чтобы компьютер изъяли при обыске, ты его должен сам начальству отдать. Давай мне системный блок, я поменяю, и завтра тебе привезу весь комп.

На том и порешили. Оставалось надеяться, что после того как я верну изъятый компьютер, никто из шефов не заметит некомплекта моего собственного агрегата. Правда, возникал вопрос, что я в итоге буду делать без системного блока. Если кто-то это обнаружит, то сидеть мне за хищение государственного имущества, поскольку компьютеры в следственную часть покупались на бюджетные деньги. А ведь кто-нибудь когда-нибудь должен будет это обнаружить. Ладно, главное, чтобы это обнаружили не раньше, чем владелец турфирмы заметит подмену.

– Петро, пусть только твои ребята с моего жесткого диска все скинут куда-нибудь, а то у меня там обвиниловки всякие, отсрочки…

– Не боись, все сделаем в лучшем виде, – заверил меня Вишневский и поволок в свое укромное место кусок моего компьютера.

А я остался сидеть в кафе, совершенно обессиленный. Посидел так некоторое время, потом заказал сто пятьдесят коньяка, опрокинул в себя и подумал, что в существующих условиях возвращаться на работу с запахом спиртного неразумно. До конца рабочего дня оставалось полтора часа; за прогул, то бишь отсутствие на работе свыше трех часов, меня уволить уже не смогут, и я потащился домой на метро. Дома я первым делом отключил телефон, чтобы не достали начальники, добавил коньяка из своих запасов, и когда бутылка кончилась, лег на диван прямо в одежде и провалился в сон. На следующий день мне предстояло встать раньше обычного, чтобы прийти на работу к восьми, пока еще никого нет в конторе, и принять Петьку Вишневского с компьютером.

Утром мы успешно провернули водворение вещественного доказательства ко мне в кабинет. Рассказав про вчерашний обыск, Петька уехал, а я с трудом дождался начальства, чтобы доложить о готовности выполнить руководящие указания.

Иван Яковлевич пришел на работу мрачнее тучи. Со мной он вообще поначалу не хотел разговаривать, но я объяснил, что опера сами запутались, куда дели изъятую технику, а вспомнив, сразу привезли ее мне. Давая объяснение прокурору отдела, я об этом умолчал, поскольку не хотел подставлять сотрудников ОБЭПа и налоговой полиции.

– С налоговой полицией мы еще разберемся, – проворчал начальник и, обняв монитор, как родной, потащил его даже не в канцелярию, а к себе в кабинет, видимо, чтобы лично передать имущество жалобщику. У меня в кабинете он оставил на стреме девочку из канцелярии, которая уже была наслышана про возбуждение уголовного дела, и смотрела на меня со священным ужасом. Через пять минут начальник вернулся за оставшимися деталями и заметно повеселел.

Сколько ж тебе заплатили, родное сердце, думал я, наблюдая за его суетой. Или ты за бесплатно так стараешься, за хорошее отношение?

Сидя у окна, считая ворон, поскольку полноценно работать я после всех этих событий не мог, буквально через полчаса я увидел, как к зданию прокуратуры подъехал белый «форд», из него вышел озабоченный Игорь Васнецов и зашел в прокуратуру. Я как сидел возле окна, так и продолжал сидеть все то время, которое потребовалось моему однокурснику, чтобы подняться к нам на верхотуру, забрать компьютер и спуститься вниз, к машине. Поскольку одному человеку все сразу тащить было несподручно, Васнецову помогал заместитель начальника Управления по расследованию особо важных дел, он же начальник отдела по расследованию коррупции и должностных преступлений. Погрузив имущество и посадив Васнецова в машину, Иван Яковлевич умильно посмотрел в задние стекла отъезжающего «форда», и я даже подумал, что он сейчас вытащит из-за пазухи белый платок и станет махать вслед. Но он повернулся и пошел в прокуратуру.

Наступило временное затишье, в период которого я осознал, каким был дураком, что пустился в эту авантюру. И еще – надо же было отдать свой собственный системный блок! Нет, чтобы нарыть какой-нибудь бесхозный винчестер в том же уголовном розыске, раз уж Вишневский втравил меня в историю, пусть бы он подсуетился. Вся эта афера с левым системным блоком вскроется, как только Васнецов доедет до места назначения, вот прямо сегодня. И вот тут уж я на уголовный розыск и на налоговую полицию стрелки не переведу, потому что установить, чей блок я подсунул вместо изъятого, будет раз плюнуть. К чему мне тогда готовиться? К увольнению? К аресту? Тьфу, даже думать об этом не хочется.

На столе у меня звонил телефон, я что-то машинально отвечал и потом сам не помнил, что; заглядывали коллеги с какими-то вопросами, с какими – я даже толком не понимал. Так и просидел весь день на своем месте, тупо глядя в стену, и прислушивался к неприятным ощущениям под ложечкой.

Еле дождавшись шести вечера, я подхватился и побрел из прокуратуры. За углом мне посигналил Петька Вишневский из припаркованной машины. Видеть его мне не хотелось, но я превозмог себя и сел к нему в машину, и он вытащил из бардачка свернутые листы бумаги.

– На, посмотри, тебе полезно будет.

– Что это? – спросил я, нехотя разворачивая листы.

– Распечатки телефонных разговоров твоего начальника.

– Ты что? – я уставился сначала на Вишневского, а потом в бумажки.

– Не волнуйся, мы аккуратно. Это мы втихаря пробили трубочку твоего шефа и оч-чень интересные засветочки поймали.

Он ткнул пальцем в нужные строчки, но у меня перед глазами рябило, и я все равно ничего не понимал.

Тогда Вишневский возбужденно разъяснил мне, в чем суть:

– Смотри. Вот это – секретная трубочка Барбароссы. За последние три дня уважаемый Иван Яковлевич звонил на этот номерок шесть раз, – Петька пошелестел страницами и разложил у меня на коленях распечатку. – А вот это – с трубочки Барбароссы распечатка, видишь? За это время уважаемый Денис Иванович набирал на трубочку Ивану Яковлевичу три раза.

Я, в силу своего угнетенного состояния, не способен был различить эти телефонные номера среди прыгающих у меня в глазах строчек, но поверил Петру на слово. Однако я не понимал, чем это нам поможет.

– Сам Барбаросса! – торжествующе резюмировал Вишневский. – Сам в прокуратуру звонил! Во как зацепило! Представляешь, чего они там в компьютер зафигачили, что так бьются?!

– Представляю, – уныло сказал я, – теперь я представляю, что будет, когда они поймут, что мы им фуфло подсунули. Петька, слушай, может, мне сразу уволиться?

– Не о том ты думаешь, Миха, – покачал головой Вишневский. Его распирало предвкушение раскрытия громкого убийства, а мне было тошно от самой мысли о Барбароссе. – Ладно, давай тебя до дому подброшу.

Дорогу до моего дома мы провели в молчании. Придя домой, я снял ботинки и бросился лицом в подушку. Тут же над ухом противно затрезвонил телефон. Не поднимая головы, я ждал, пока трезвон прекратится, потом не выдержал и снял трубку, буркнув:

– Ну!

– Сыночек, – раздался в трубке голос мамы, – что ж ты не звонишь уже третий день? Я волнуюсь…

Как я не расположен был сейчас разговаривать с мамой! Я сквозь зубы процедил что-то, но мама не врубилась в тон, попеняла на то, что вчера не могла мне дозвониться ни домой, ни на работу, а у нее вопросы по пенсионной реформе.

Мама говорила еще что-то, спрашивала, что я ем, хватает ли мне денег, под конец спросила, не злоупотребляю ли я алкоголем, и я не сдержался, накричал на нее. Бросил трубку и чуть не заплакал от стыда и досады. Ну при чем тут мама?! Почему я такой урод, почему доставляю только огорчения единственному близкому мне человеку?! Она и так живет одна-одинешенька, даже кошки нет, только и радости у нее, что позвонить сыночку, с ним поболтать. А сыночек мало того, что забывает сам позвонить, справиться о здоровье матери, так еще и, как цепной пес, только гавкает в трубку.

Уткнувшись лицом в наволочку, я думал о том, что если меня уволят, мать хватит инфаркт. И виноват в этом буду только я.

Да, мы с матерью редко находили общий язык; да, я не мог долго ее выносить, хоть она и была интеллигентной женщиной и меня любила без памяти, да и я заочно любил ее и думал о ней с нежностью. Но стоило мне приехать в гости и посидеть полчаса в ее обществе, как я утомлялся от ее высказываний про политику, телевидение, цены в магазинах и пенсионную реформу. Пил жидкий чай (мать никогда не умела его заваривать) и маялся, выжидая, когда можно будет, не обидев, встать и распрощаться. Черт его знает, может, я вообще был не приспособлен к тому, чтобы жить с кем-то, может, поэтому и не женился до сих пор и со страхом думал о каких-нибудь детях, которые, не дай бог, заведутся от сожительства с дамой.

Ведь мама и вправду мой самый близкий человек. Конечно, у меня был еще и отец. Но с ним я не виделся уже лет пять. Он развелся с матерью, когда мне было одиннадцать, и первое время проявлял ко мне внимание, скорее всего, не искренне, а просто успокаивая совесть. Впрочем, может, я к нему несправедлив. Я очень злился на него, когда он ушел от нас и женился на другой женщине. В первое лето после развода он изъявил желание взять меня с собой на море. А я-то на море никогда не был, и на лето мне грозил пионерский лагерь, поэтому я разрывался в своей детской душонке между солидарностью с матерью и страстным желанием поездки с отцом.

Мать скрепя сердце отпустила меня, и мы поехали в Коктебель. Отец был уже со своей новой женой. Это сейчас я понимаю, что она была вполне милой женщиной и великодушно старалась устроить мне сносные каникулы, хоть я и испортил ей медовый месяц. А тогда я разговаривал с ней сквозь зубы и даже хамил иногда, когда отец не слышал. А с отцом я был образцово-показательным ребенком. Мне ужасно хотелось, чтобы отец пожалел о своем поступке, понял, какого сына он оставил, и вернулся обратно. Мне так хотелось угождать ему во всем! Только чтобы он общался со мной без новой жены, без этой противной тетки. Один-единственный раз он позволил себе это. На пляже в Коктебеле предлагали однодневные поездки в Ялту на теплоходе. Я стал канючить у отца, чтобы мы съездили в Ялту, и он согласился. И к моему удовольствию, новая жена его отказалась ехать, заявила, что лучше поваляется одна на пляже и отдохнет от нас. Сказала она это с улыбкой, но чувствовалось, что ей действительно хотелось отдохнуть; это теперь я понимаю, что весь отпуск был для нее невероятным напряжением, и она радовалась возможности хоть на денек избавиться от меня.

Но тогда я был счастлив, что мы с отцом поедем на теплоходе вдвоем, я буду хорошо вести себя, рассказывать ему что-то интересное, и – чем черт не шутит – на обратном пути он мне скажет, что мы с ним вместе возвращаемся с Черного моря к маме…

И мы поехали на теплоходе; и как я ни старался, я не смог выдавить из себя никаких интересных рассказов. Отец тоже всю дорогу угрюмо молчал, наверное, жалея, что его новая жена осталась в Коктебеле; а на обратном пути меня стошнило от качки, и отец вообще растерялся, не зная, что со мной делать…

Под эти воспоминания я проворочался до утра, а там, совершенно разбитый, поплелся на работу. Встреченные по пути сотрудники странно косились на меня, но ничего не говорили. Подойдя к своему кабинету, я обнаружил, что он опечатан. Естественно, я отправился за разъяснениями к начальнику отдела.

Иван Яковлевич сидел за столом и не желал поднимать на меня глаза.

– Я что, уволен? – спросил я с порога.

Начальник помолчал, оказывая на меня психологическое воздействие. Но я был уже в таком нервном состоянии, что мне море было по колено. Я подошел к нему и стал рыться в карманах, выкладывая на стол ключи от кабинета, служебное удостоверение, карточку-заместитель на оружие. Иван Яковлевич дождался, пока я опустошу карманы, и предложил:

– Сядь.

Я послушно сел, весь трясясь от смешанных чувств.

– Что за ерунда с компьютером? – спросил он, глядя куда-то в сторону, и я вдруг понял, что ему безумно стыдно передо мной, но желание выслужиться перед Барбароссой, уж не знаю, по каким мотивам, перевешивает все.

– Какая ерунда? – поднял я брови.

– Сам знаешь, – пробурчал начальник. – Отдай компьютер по-хорошему.

– Так я отдал, – сказал я.

– Не валяй дурака, последний раз говорю.

– Вы расписку-то взяли с Васнецова? – обнаглев, спросил я. – Там же все указано, опись-протокол, сдал-принял, отпечатки пальцев.

– Шутишь? – побагровел Иван Яковлевич. – Скоро будет не до шуток.

Он вскочил со своего места, распахнул дверь, подождал, когда я выйду, запер кабинет и убежал куда-то по коридору. Я направился было к себе, но вспомнил, что дверь опечатана. И что мне было делать?

Пока я слонялся мимо собственного кабинета, из канцелярии выглянула испуганная секретарша.

– Михаил Геннадьевич, к прокурору города, срочно, вас приемная ищет! – прокричала она, вытаращив глаза.

Я с бесшабашным видом развернулся и пошел по коридору к лестнице, только что не насвистывая. Хорошо, в коридоре мне никто не встретился, потому что в глазах у меня закипали злые слезы.

В роскошном кабинете прокурора города у стола сидел мой начальник, оба они – и прокурор, и Иван Яковлевич – мрачно молчали, ожидая моего появления.

– Михаил Геннадьевич, что происходит? – начал прокурор, когда я вошел и остановился у двери. – Что у вас с вещдоками?

– Ничего, – пожал я плечами. Меня охватило опасное состояние, в котором мне уже все равно, прокурор – не прокурор, что называется, не догоню, так погреюсь. Наверное, я даже изменился в лице, потому что Иван Яковлевич посмотрел на меня с удивлением. И меня понесло.

– Ваше руководство жалуется, что вами подменен вещдок, – продолжил прокурор города. – Что за ерунда?

– Клевета, – отозвался я. Меня несло.

– Вы видите? – тихо спросил прокурора Иван Яковлевич. – Это невозможно…

– Да? – уловил я сказанное чутким ухом. – А что невозможно? Вот когда замначальника Управления по расследованию особо важных дел бегает, изъятый компьютер вышибает для бандитов, вот это невозможно.

Прокурор города и начальник моего отдела быстро переглянулись, и прокурор поманил меня пальцем.

– Ну-ка, подойдите. – Я с готовностью подошел и остановился вплотную к огромному столу, сделанному под старину. Прокурор продолжал манить меня пальцем, и я доверчиво перегнулся через стол. – Вы напились, что ли?

Я нагнулся еще ниже и отчетливо дыхнул прямо в лицо прокурору, он даже отшатнулся.

– Ну что? – тихо спросил Иван Яковлевич пострадавшего от моей развязности прокурора. – Теперь видите?

Прокурор кивнул и задумчиво посмотрел на меня.

– Не понимает? – поинтересовался он у моего начальника.

Тот пожал плечами. Прокурор снова обратил взор на меня.

– С головой как? – спросил он зловеще. – На голову не жалуемся?

– Не-а, – весело отозвался я.

– Ну и хорошо, – почти так же весело заключил прокурор и обратился к моему начальнику:

– Готовьте представление, Иван Яковлевич. И забирайте своего архаровца.

Иван Яковлевич тяжело поднялся из кожаного кресла и прошествовал мимо меня к дверям, мотнув головой, чтобы я следовал за ним. Я последовал.

В приемной он, не обращая внимания на секретаршу прокурора города, подавшуюся к нам из-за своего стола в предвкушении скандала, тихо сказал мне:

– Верни по-хорошему, а то сядешь.

Я засвистел и пошел на выход. Слова прокурора города: «Готовьте представление» в данном случае могли означать только одно. По новому УПК, для того, чтобы привлечь к уголовной ответственности следователя, требовалось направить в суд представление прокурора и получить заключение районного суда. Значит, мне все-таки будут предъявлять обвинение…

Иван Яковлевич догнал меня в коридоре; взяв за плечо, он негромко сказал мне:

– Дурак ты, никто твоей крови не жаждет. Не корчи комиссара Каттани из себя, верни жесткий диск, и дело с концом. Верни.

Я обернулся и показал своему начальнику заранее сложенную фигу, но не просто показал, а снабдил свой жест пояснениями:

– Вам. И Барбароссе.

И пошел по коридору. Больше я не питал никаких иллюзий относительно своего будущего.