Когда все кончилось, тореадоры вышли на поклоны. Они делали круг по арене, раскланиваясь, улыбаясь, бросая в публику свои черные шапочки причудливой формы. Около некоторых зрителей они останавливались и выражали им особое почтение; так было перед ложей с тремя солидными господами, которые сидели прямо под оркестром, естественно, на стороне «Sombra», аккурат напротив меня. Оркестр во время прохода тореадоров наяривал вовсю, мешая мне сосредоточиться.

Тем не менее я сгруппировался и приготовился. Но по мере приближения тореадоров я понял, что они одним кругом не ограничатся. И заметил еще кое-что. Некоторые счастливцы из первых рядов кидали тореадорам свои личные вещи – бейсболки, косынки, одна смуглая деваха с шикарной фигурой сорвала с себя футболку, оставшись без лифчика, и, восторженно вопя, бросила ее не кому-нибудь, а моему Хуану Марину, который во время этого прохода сорвал аплодисментов больше всех остальных тореадоров. При этом прыгающие вокруг испанские олухи глазели вовсе не на шикарный обнаженный бюст болельщицы, а на героя дня Хуана Марина.

Девушка, не переставая кричать: «Хуан, Хуан!», прицельно швырнула ему футболку прямо в руки, он ловко поймал ее и тут же швырнул ей назад. Правда, как настоящий мужик, он улыбнулся ей и послал воздушный поцелуй. Она словила футболку, поцеловала ее, как святыню, в восторге потрясла ею в поднятых руках и только после этого надела. Я заметил, что еще какой-то дядька бросил в Хуана панаму, тот поймал и сразу кинул обратно. Дядька взревел от благодарности и стал махать панамой, торжествующе поглядывая на окружающих.

Видимо, вещи, побывавшие в руках у удачливого тореадора после боя, приносили удачу и их владельцу. Я подумал, что мой довольно сложный план можно попробовать скорректировать. Тем более, я уже понял, что прыгнуть на арену и забежать в служебный ход мне не удастся, тореадоров бдительно охраняла полиция.

Скатав в шарик ненужный билет с моим корявым посланием, я сунул шарик в задний карман шортов и стал соскребать с этикетки на пустой бутылочке из-под минералки верхний синий слой. Мне нужно было получить белое поле и написать послание на нем.

Бумага сковыривалась еле-еле, тем более что я торопился. Наконец я разгреб белое местечко и лихорадочно нацарапал на нем шариковой ручкой то же, что и на билете: «Sanct-Peterburg, Zhigulev agency. Autobus station 21.30». Теперь надо было ждать, пока Марин в круге почета поравняется с моей трибуной, и бросить ему бутылку, постаравшись как-то привлечь к ней его внимание. Хотя я искренне восторгался Марином, и мне было бы приятно получить сувенир из его рук, но все-таки просто бутылки, которой касался тореадор, было бы недостаточно. Мне-то нужно было установить связь с тем, ради кого я приехал сюда в Испанию. Другой возможности мне в ближайшее время не представится. Где искать этого чертова Марина, если я сегодня эту возможность потеряю, я не мог приложить ума. И, наверное, от отчаяния, что вдруг упущу свой единственный шанс, я, бросая в Марина бутылку, взвизгнул так громко, что все остальные тореадоры остановились и посмотрели на меня.

Марин без труда поймал мою бутылку одной рукой и – о, счастье! – нашел меня глазами. С криками: «Хуан, Хуан!», а орал я гораздо громче, чем грудастая испаночка, я изобразил рукой движение, будто я пишу в воздухе, моля Бога о том, чтобы Марин догадался – на бутылке что-то написано, и ему надо это прочитать, а остальные чтобы подумали, что я прошу автограф. До такого еще никто из поклонников корриды не додумался, но мало ли чего можно ожидать от безграмотных российских туристов!

Марин понял. Он слегка притормозил, протянул руку к полицейскому, стоявшему у барьера, тот передал ему ручку, и Марин расписался на бутылке, после чего швырнул ее мне.

Расточая улыбки, воздушные поцелуи и приветственные взмахи руками, Марин вместе с другими тореадорами продолжил свое триумфальное шествие. Я же чуть не грохнулся в проход, ловя бутылку. Не поймал, она укатилась под сиденья, и я полез в другой ряд. Ухватив бутылку, я выпрямился и почувствовал, что мгновенно вспотел, хоть выжимай. За два часа корриды, проведенные на солнцепеке, я так не взмок, как за десять секунд погони за бутылкой.

Прижав драгоценную добычу к груди, я стал пробираться к выходу с Плаза де Торос. Спустившись с трибуны в мрачное прохладное пространство, отделяющее зрительские места и арену от наружной стены, я перевел дух и, обнаружив мужской туалет, юркнул туда.

Там было пусто. Но я все равно забежал в кабинку, закрылся и только тогда взглянул на бутылку. Мое послание было перечеркнуто жирной энергичной линией, а ниже на белом огрызке этикетки размашистым почерком было написано по-русски: «Бар “Торо”, сразу».

Я ногтем заковырял остатки этикетки, сломал бутылочку, растоптал ее ногами и засунул в корзинку для туалетной бумаги. Не удовлетворился этим и носком спортивного тапка закопал ее в обрывки бумаги. Дорога моя теперь лежала в бар «Торо», единственный бар в Таррагоне, который я знал и в котором уже мог считать себя завсегдатаем.