Проработав в городской прокуратуре семь лет, я стал там аксакалом. Старые следователи, настоящие зубры, которые еще при Сталине людей сажали, поумирали все или поуходили на пенсию, и руководство набрало в следственную часть зеленую молодежь. В основном парней, поэтому женского внимания мне приходилось искать на стороне. Были, правда, у нас в отделе две дамы с революционным блеском в глазах, но им уже уступали место в транспорте. Я их всерьез не воспринимал, только не в силу их возраста, а из-за того, что они слишком уж трепетно относились к своему месту в истории.

Проще было с молодежью. Одному такому молодому я передавал как-то свое дело по миллионному мошенничеству в банке и стал объяснять, что невредно бы допросить еще пару человек и устроить между ними очную ставку. В разгар своего рассказа я заметил, что молодой коллега как-то странно на меня смотрит.

– Ты чего? – спросил я.

– Ничего, – сказал он.

– Проведешь очную ставку?

– Проведу, – сказал он, – если вы мне расскажете, как ее проводить.

Тут уж я стал странно на него смотреть.

– Ты что, не знаешь, как очную ставку проводить? А как же ты работал?

– А я не работал, – сказал он жалобно, – то есть я всего три месяца работал. В районе. А потом меня сюда взяли…

– Так ты ничего серьезного не расследовал?

– Расследовал, – прошептал он. – Развратные действия…

Правда, эти дети быстро осваивались в Управлении по расследованию особо важных дел, с солидным видом сидели на совещаниях и втихаря начинали решать какие-то вопросы. Вот эту науку они осваивали быстрее, чем тактику проведения очных ставок.

Да и обстановка была благодатная; все чаще у нас по Управлению с таинственным видом шлялись какие-нибудь опера, намекая на то, какую пользу обществу принесет немедленная посадка очередной фигуры крупного бизнеса, и как это тактически грамотно осуществить в интересах трудового народа, а именно: сначала разгромить офис и забрать компьютеры, а также всю документацию, а потом начать отнимать бизнес. Они так и выражались – «надо отнять бизнес». И в глазах у них при этом отражались толстые пачки денег, а у себя в кабинетах они дулись в преферанс на изъятых компьютерах.

Я с такими работать избегал, а некоторые наши молодые полюбили иметь с ними дело. Они заговорщицки шушукались по углам, и я все чаще слышал, что вот опять громко взяли какую-нибудь шишку, разнесли к черту его контору с помощью «масок-шоу», шишка посидела пару месяцев, после чего обвинения как-то тихо рассыпались, и шишка, не привлекая внимания, чудесным образом оказалась на свободе. Прямо как у Кони: я еще в универе читал его воспоминания про то, как он арестовал богатейшего купца Овсянникова, заподозренного в поджоге собственной мельницы с целью получения страховки; тогда еще зарубежные газеты писали: мол, в России арестован одиннадцатикратный миллионер Овсянников, с нетерпением ждем момента, когда десятикратный миллионер Овсянников будет выпущен на свободу.

Дело-то, в общем, было беспроигрышное. Освобожденные бизнесмены счастливы бывали до чертиков, что от них отстали, и никаких жалоб не писали на то, что непонятно с какого перепугу просидели в «Крестах» полгода, а за это перед ними даже не извинились.

Но ко мне с такими предложениями никто и не ходил. Сидел я себе в отделе по расследованию коррупции, тихо ковырялся во взятках и злоупотреблениях и ровным счетом ничего не зарабатывал, кроме своей зарплаты. Долго крепился, но в конце концов оскоромился: Коля Шевченко мне как-то привел своего приятеля, руководителя фирмы, и попросил помочь тому с договором. Я помог, добросовестно составил, приложил к договору распечатку законов, которые могли ему пригодиться, сделал это просто ради Коли, ни на какую благодарность и не рассчитывал. И был ошарашен, когда этот самый руководитель фирмы выложил мне на стол двести долларов.

Но я их взял. А он сказал, что ему нужен юрист, но не на постоянную работу, а так, без оформления – договорчик составить, претензию, сделки проконтролировать время от времени. И он желал бы расплачиваться наличными. Я немного подумал, ровно столько, сколько тратил заработанные двести баксов, и согласился. Вот и стал подрабатывать юристом на стороне. Поначалу моя законопослушная натура чувствовала себя некомфортно, но я утешался тем, что, по крайней мере, не беру взяток и не ворую. Услуг по крышеванию от меня мой работодатель не требовал, у него для этого был Коля Шевченко.

Конечно, двести левых баксов в месяц были приятным дополнением к прокурорской зарплате, но, как известно, с трудов праведных не наживешь палат каменных. Я, правда, сделал попытку нажить и через полгода купил за девятьсот долларов старую развалину, которую мне продали за «мерседес», я продавцу поверил на слово. Эта машина ломалась через каждые сто метров, и в придачу по прокуратуре поползли слухи, что наконец-то я приоткрыл свое истинное лицо и на полученные взятки обзавелся шикарной иномаркой.

После того как расходы на ремонт стали мне не по карману, я толкнул эту поганую колымагу, не без помощи Коли Шевченко, за пятьсот долларов. Опять я сделал все не так, мне надо было к Коле за помощью идти не когда я продавал ее, а когда покупал. И вот так всегда, когда я пытаюсь заниматься коммерцией. Может быть, у меня мозги как-то не так устроены?

Я задал этот вопрос Роме Авдееву и Коле Шевченко, когда мы с ними на вырученные деньги обмывали мое избавление от старушонки. Коля хмыкнул, а Авдеев на полном серьезе объяснил мне, что дело не в мозгах.

– С мозгами у тебя все в порядке, – сказал он. – Сколько лет тебя знаю, ты вон какие дела раскручиваешь. Знаешь, где копнуть, как прижать, понимаешь механизм, где, как и что потырили.

Я согласился, пока все было правильно.

– То есть в коммерции ты сечешь, не надо прибедняться, – продолжал он. – Просто у тебя фарта нет. Ну, ты по жизни невезучий.

И я это запомнил и успокоился.

Нет, у нас в горпрокуратуре были, конечно, и ребята, готовые на подвиги. Они по молодости лет жаждали не только денег, но и славы и острых ощущений, чего мне уже было даром не надо. Ребята рвались порасследовать какие-нибудь громкие дела, которых следователи с опытом инстинктивно сторонились, вот как я, например. Я бы и дальше продолжал тихо ковыряться во взятках, если бы в моей спокойной жизни не возник однокурсник, сотрудник убойного отдела Петя Вишневский.

В июле 2002 года он вдруг приехал ко мне, объяснив по телефону, что у него есть срочное и секретное дело. Я послал практикантку в булочную за кексом, и пока гость ехал, я переживал – зачем я понадобился убойному отделу, да еще по срочному и секретному делу.

Петька между тем приехал со своим кексом. Мы сели на диванчик, налили чаю, и он, оглядев мой кабинет, поинтересовался, можно ли тут разговаривать.

– А ты что, собрался мне взятку предложить? – спросил я со смехом. Но Петька был серьезен.

– Хочу тебя попросить помочь нам. Нужен надежный следователь в горпрокуратуре, а кроме тебя, тут не на кого рассчитывать.

– Реализация? – догадливо усмехнулся я.

– До реализации еще далеко.

– Петро, но я в коррупционном отделе, – напомнил я Вишневскому. – Убийства – это по другому ведомству, у нас есть отдел по расследованию убийств и бандитизма.

– Правильно, убийство там расследуется. А нам нужен ты.

– Ничего не понимаю.

Но Петя мне быстро все объяснил, и у меня засосало под ложечкой.

– Про убийство Суржицкого знаешь? – начал он.

Ну да, я краем уха слышал, что у кого-то из молодых есть дело по убийству директора таможенного терминала, его расстреляли в машине, прямо на переезде, когда он с семьей возвращался из своего загородного коттеджа в Питер. Даже я, видавший виды следак, крякнул, когда увидел в новостях по телевизору его искореженный джип на железнодорожных путях. Суржицкий, подъехав в десять вечера к переезду, уже закрытому шлагбаумом, поставил рукоятку автоматической коробки своего «лэндкруизера» в нейтральное положение и стал ждать, пока пройдет поезд. Его жена сидела рядом с ним, на переднем сиденье, а на заднем были ребенок и собака, черный ризеншнауцер. За ним к переезду подъехал другой джип, естественно, с тонированными стеклами и без номеров.

У переезда стояли и другие машины. И все происходило на глазах у десятка водителей и пассажиров. Из джипа с тонированными стеклами вышел крепкий парень с бритым затылком, подошел к машине Суржицкого со стороны водителя и постучал тому в окно. Суржицкий опустил стекло; парень вытащил пистолет и выстрелил ему в голову. Потом оказалось, что двери машины были заблокированы, у Суржицкого это было на автомате: садясь в машину, он тут же блокировал все двери, поэтому жена и ребенок, десятилетний пацан, выбраться из машины не смогли. После того как Суржицкий был застрелен, из джипа с темными стеклами вышли еще двое, видимо, там остался только водитель за рулем. Они подошли к машине Суржицкого и оттолкали ее вперед, прямо на рельсы, сломав шлагбаум. Электричка была уже совсем близко, и машинист не успел затормозить. От машины, вместе с убитым Суржицким, его женой, собакой и ребенком, осталась маловразумительная груда обломков железа. Понаблюдав за тем, как электровоз давит «лэндкруизер», послушав дикие вопли женщины и ребенка, под вой собаки киллеры сели в свой джип, развернулись и спокойно уехали. Никто их, конечно, преследовать не стал.

Я-то знал только фабулу и не интересовался причинами, по которым убили Суржицкого таким зверским способом. Но Петька мне все это любезно подсветил.

– Кому надо было грохнуть Суржицкого? Да еще так показательно? – спросил он меня, как на экзамене.

– Кому? – доверчиво переспросил я.

– Барбароссе, – разъяснил Петька. – Ему нужно было поставить на место Суржицкого своего человека.

– А что, Суржицкого уволить не могли? Зачем сразу стрелять?

– Господи, да кто такой Суржицкий в битве гигантов? Он тоже был не сам по себе. Его тоже люди поставили и с него спрашивали.

– Ну ладно, а жену с ребенком зачем мочить? Это уже фашизм какой-то.

– Чтобы конкуренты все правильно поняли. Местечко освободилось, у Барбароссы есть кандидат на него, а остальных, желающих нажиться с терминала, просят не беспокоиться. Типа, Барбаросса как поезд, все на своем пути сметет.

– Слушай, а что там, на терминале, можно нажить?

Петька прищурился.

– Ну ты даешь, следователь коррупционного отдела. Ты что, с таможней дела не имел?

– Не-а.

Петр объяснил, что таможенный терминал – это коммерческое предприятие. В частности, это доступ ко всему таможенному конфискату, то есть миллионы долларов.

– Петька, но ведь Барбаросса уже и так миллионер. Да еще и депутат Госдумы. Куда ему еще бабки? Мало, что ли, тех, что есть?

– Господи, – вздохнул Вишневский. – Ты как ребенок. Денег чем больше, тем больше хочется. Но тебе этого не понять. Да у нас у всех мышление люмпенов. Я тут съездил на убой, в один охраняемый домик. Мы там просто заблудились, одних ванн с туалетами там штук восемь. Я уж про спальни не говорю, при каждой спальне еще и тренажерный зал. Правда, по одной спальне мозги размазаны… Я в свою коммуналку пришел и жене говорю – хотела бы ты, родная, квартиру в двадцать комнат? А она мне знаешь – что?

– Что?

– Не, не хочу. Это ж, говорит, замучаешься убирать.

– Так что, Барбаросса поставил своего человека?

– Поставил, – кивнул Петька. – Теперь директор таможенного терминала – наш однокурсник Игорь Николаевич Васнецов. Чего это ты скуксился?

– Противно.

– А что тебе противно? Игорек давно при Барбароссе, практически со дня получения диплома. Преданность вознаграждается.

– Сам знаешь, что противно. От меня чего ты хочешь?

Петька принялся объяснять, чего он хочет от меня. Я скис окончательно; мало того, что знакомые все лица, так еще и полный унитаз политики. Этот идеалист Вишневский, одержимый манией всемирной справедливости, желает разоблачить господина Крутова, виновного в совершении как минимум пяти громких заказных убийств, невзирая на то, что господин Крутов мало того, что депутат, так еще и личный друг представителей высших эшелонов власти.

Петька нашел всех свидетелей расправы на железнодорожном переезде, вынул из них душу, разговорив даже тех, кто многократно в милиции и в прокуратуре повторил, что ничего не видел. На протокол они говорить отказались, а в частной беседе живописали подробности убийства и приметы убийц.

Вишневский рыл носом землю и установил исполнителей, которые, расстреляв Суржицкого, расправились с его семьей. Это оказались приезжие ребята, вернее, личная гвардия Барбароссы, которые постоянно жили за границей, в Европе, и сюда приезжали только для выполнения спецмероприятий. Петька раскопал их связь с Барбароссой, они въезжали в Россию и уезжали после выполнения заказа через одну и ту же турфирму, которой негласно владел господин Крутов. Конечно, фирма была зарегистрирована на другое лицо, и связь между исполнителями и Крутовым видна была только Петьке, поэтому дело было за малым: за доказательствами. К Барбароссе, естественно, не подобраться, да если бы и подобрались – ручки коротки с его депутатской неприкосновенностью.

– Нам бы хоть исполнителей прихватить, уже хорошо. Только с нашим теперешним следствием каши не сваришь. Наш молодой следопыт уже сунулся в одну крутовскую контору по нашей наводке. Только пыль поднял, а потом ему по ручкам дали и велели больше не возникать, вот он и не возникает.

– Думаешь, я вам встану на баррикады? – безнадежно спросил я, и Петька кивнул. Конечно, он так и думал.

– Миха, пойми, нам больше не к кому пойти. Следователь молодой, всего боится. Да еще и неопытный, не знает, как себя вести в нештатных ситуациях. Представляешь, он с обыском пришел в фирму, а его оттуда начальник безопасности за шкирку вытурил. И ничего, без последствий.

Он стал уговаривать меня поработать в контакте с налоговой полицией и ОБЭПом.

– Нам нужны данные, которые в турфирме хранятся. Там наверняка есть их фотографии – исполнителей убийства, а в компьютере визы, паспорта, анкеты. Нам все это нужно выцарапать, но мы не можем туда сунуться с нашим молодым следопытом. Если начнем обыска санкционировать по делу об убийстве – это все. Кислород сразу перекроют. Да и данные из компьютера сотрут, и никогда мы уже ничего не выцепим.

– Хотите эффекта внезапности?

Петя мечтательно вздохнул.

– Ага. Придем туда, в турфирмочку, под невинным предлогом, под ручку с налоговой полицией, пожалте ваши документики, а не ведете ли вы расчеты в иностранной валюте? А не скрываете ли вы ваши комиссионные от налогообложения? И тэ дэ…

– И туда под ручку с налоговой должен идти я.

– Миха, а кроме тебя, некому.

– Ладно, – мрачно ответил я, в душе ругая себя тряпкой. – А никто не рюхнется, что под невинным предлогом туда придет аж городская прокуратура? Что, в районной никого нету?

– Нету, – ответил Вишневский. – Я уже был в районной прокуратуре. Прихожу к прокурору, говорю – нам реализоваться нужно, дай следователя. Он мне отвечает: в штате четыре следователя, один на курсах усовершенствования в Твери, вторая через неделю в декрет уйдет. Я, Миха, ее знаю, хорошая баба, но перед декретом в такие мероприятия лучше не соваться. А прокурор продолжает, мол, есть еще две стажерки, только-только из универа. У одной ноги от ушей, вторая грудастенькая такая, м-м! Тебе, говорит, какую – с ногами или с грудью? Я ему: знаешь, с кем спать, у меня есть; мне бы следователя. Ну, извини, говорит. Вот так и ушел не солоно хлебавши.

В общем, он меня уболтал.

– Тебе и ходить никуда не надо, – убеждал он, – ты нам дай поручение в письменном виде, а с налоговой мы договоримся. И с людьми мы сами поработаем, а ты только приедешь и закрепишь наш успех.

– А что мы будем возбуждать? – поинтересовался я, когда Вишневский стоял уже на пороге, собираясь уходить. – Это в районе можно по дежурству выехать. А мне в городе надо иметь возбужденное дело. Да еще чтобы начальство поручило.

Петька крутанулся на каблуках, раздумывая.

– Ладно, не боись, организуем. А может, под какое-нибудь свое дело дашь поручение? Типа установить, не выезжал ли такой-то за границу…

– Не пойдет. Вам же надо сплошняком базу проверять. А так – пожалуйста, пришел в турфирму с запросом, не выезжал ли такой-то, получил ответ и ушел.

– Согласен.

Он вернулся к столу, и мы еще битый час обсуждали подробности операции. Так и не придумали, как сделать, чтобы возбужденное дело попало в городскую прокуратуру и именно ко мне.

– В конце концов, вы с проверкой туда придите, а потом уже я подключусь, – посоветовал я. – В законе написано, что следователь, получив сообщение о преступлении, обязан принять меры по сохранению следов преступления, а уж потом решать вопрос о подследственности.

Довольный Петька ушел. А через пару дней началась операция. С десяти утра я сидел в убойном отделе главка, что явилось моей основной ошибкой, и ждал вестей с фронта. В турфирму отправился налоговый полицейский, молодой парнишка по фамилии Сайков, имени его я так и не запомнил. Для поддержки штанов с ним пошли два обэповца из главка, район решили в это дело не впутывать, чтобы не допустить утечки информации, а также Петя Вишневский, в качестве координатора. К четырем часам я обалдел от безделья, перечитав все завалявшиеся в отделе газеты полувековой давности, включая те, что были подстелены под чайник с чашками, а сообщений от Вишневского все не было.

В четыре в отдел ворвались победные опера, волоча коробку с бумагами, изъятыми из офиса турфирмы, и компьютер оттуда же. В коридор посадили дозревать сотрудников фирмы, шокированных налетом, а Петька, торжествуя, помахал перед моим носом тремя фотографиями крепких джентльменов с квадратными подбородками.

– Есть! – проорал он. – И ксерокопии паспортов российских! И даты въезда-выезда совпадают!

Мы устроили краткое совещание по поводу процессуального оформления трофеев. Никаких особых нарушений, тянущих на состав преступления, налоговик и обэповцы там не выявили, но я по старой следственной привычке стал ковыряться в документах, привезенных ими из фирмы, и в одной папке обнаружил такой интересный набор бумажек: фотография молодого парня, ксерокопия его российского паспорта на одну фамилию и ксерокопия заграничного паспорта, с его же фотографией, но на абсолютно другое имя.

– Давайте-ка мне сотрудника, который вел этого клиента, – распорядился я, и Петька, быстро выяснив у руководителя фирмы, кто из его служащих компоновал эту папочку, привел и посадил передо мной испуганного молодца в дешевом костюме и галстуке. Молодец был чуть ли не школьного возраста, подозрительно шмыгал носом, с трудом сдерживая слезы, и быстро покололся на восемь эпизодов выдачи поддельных заграничных паспортов.

Обэповцы и налоговый Сайков воодушевились, перелопатили, уже под другим углом, всю документацию фирмы, и к полуночи мы имели картину хорошо налаженной индустрии изготовления поддельных документов. Петька Вишневский поднял весь отдел, опера всю ночь ездили по адресам и снимали клиентов, купивших поддельные паспорта, к утру в коридоре уже некуда было сажать задержанных. В основном это были субъекты, которым нужно было выехать за границу, а законным путем паспорт им не выдавали: например, несколько чуваков косили от армии и не имели военных билетов, а для получения загранпаспорта это необходимо; кроме того, среди клиентов турфирмы нашлись несколько человек, числящихся в розыске, а таким за границу путь тоже был закрыт, вот им и делали фальшивые паспорта на другую фамилию.

Утром в отдел прибыли корреспонденты городских средств массовой информации, вызванные замом начальника Управления уголовного розыска, что явилось второй глобальной ошибкой, допущенной нами за истекшие сутки.

Журналисты сфотографировали довольного руководителя Управления УР, двух обэповцев и Сайкова, а также всех задержанных и гору бумаг, изъятых из фирмы. Сюжет про разоблачение мошенников, торговавших «левыми» паспортами, прошел по всем программам новостей в Питере, а вечером был показан аж по НТВ, всех сотрудников турфирмы в суде арестовали без звука, в пять минут, я подобного даже не упомню.

Дело распухло, было выявлено уже двадцать восемь преступных эпизодов, в газетах появились большие статьи про успешную совместную операцию прокуратуры, налоговой полиции и Управления по борьбе с экономическими преступлениями, поэтому начальство мое спокойно проглотило появление этого дела и мое участие в нем. Обэповцы и налоговая полиция поставили себе в отчет палочки, Вишневский получил, что хотел, и только я из непомерной своей добрости поимел кучу лишней работы и пахал, как бобик, без выходных.

Гром грянул через три дня. Меня вызвал начальник нашего коррупционного отдела и сухо поинтересовался, от кого я получил сообщение о преступлении, послужившее основанием для возбуждения уголовного дела, и каким образом я столь кстати оказался в убойном отделе на момент реализации. Я смутился.

Правду, про слезные просьбы моего старого кореша Пети Вишневского пособить им в поимке киллеров, говорить было ни в коем случае нельзя, это я чувствовал просто-таки мозжечком. Наврать что-нибудь правдоподобное про то, что будучи мимо проходя, я был затащен в Управление уголовного розыска и добровольно вписался в реализацию?

Пока я соображал, как выкручиваться, начальник мой поставил вопрос ребром: дело ему на стол, с постановлением о передаче в район и моим письменным объяснением, компьютер, изъятый из фирмы, немедленно вернуть.

Озадаченный, я вернулся к себе в кабинет, вытащил дело из сейфа и стал перебирать бумажки, раскладывая их по эпизодам. В принципе, мне не жалко было отдать дело в район, хоть и получалось, что я отработал на чужого дядю. Но почему вдруг компьютер вернуть?..

Компьютер стоял себе в убойном отделе, там спецы пытались взломать код и найти доступ к какой-то засекреченной информации, от которой открещивались арестованные сотрудники турфирмы. Никто из них не признавался, что это он ввел и закодировал какие-то сведения, и это возбуждало Петьку Вишневского все больше и больше. Открещивались-то наемные работники. А владелец фирмы и всего ее имущества, в том числе и компьютера, находился за границей, в рекламном туре, что означало поездку для специалистов туристического бизнеса, за символические деньги с ознакомительной целью – выбрать удобные туристические маршруты, опробовать новые гостиницы и поваляться на пляже, прикидывая, комфортно ли тут валяться. Петька с нетерпением ждал его возвращения, чтобы задать ему несколько вопросов. А если компьютер вернуть, то все вопросы снимаются. Владелец фирмы сотрет сведения с жесткого диска, а потом поднимет брови и спросит: «Какая еще засекреченная информация?» Вот и все.

Я поразмыслил и постучался в кабинет к начальнику с вопросом, а в чем, собственно, дело.

– Что, жалоба какая-нибудь пришла?

– Ну, жалоба, – проворчал начальник, перебирая бумажки на столе.

– А от кого? – не отставал я.

– А тебе-то что? – поднял он голову. – Ты мне дело давай подшивай и неси. И про компьютер не забудь.

– А можно жалобу-то прочитать? Мне ж объяснение писать, чего мне там предъявляют?

Начальник, помедлив, открыл ящик стола и швырнул передо мной бумагу, адресованную прокурору города, с указанием его фамилии, инициалов и классного чина. Подписана бумага была владельцем фирмы. Еще даже не прочитав ни слова, я расстроился. Все это свидетельствовало об участии адвоката, поскольку рядовые жалобщики писали просто прокурору города, в лучшем случае располагая почерпнутыми из газет сведениями о фамилии и инициалах. Что такое классный чин, знали только специалисты.

И еще один момент резанул мне глаз. На жалобе отсутствовали обычные штампы и резолюции, которые знаменуют прохождение бумаги через надлежащие инстанции. Не было входящего номера канцелярии, не приколот был конвертик, в котором жалоба могла прийти по почте, не было пометки «С личного приема», и еще – бумага даже не была сложена, имела девственный вид.

– Можно я возьму? – смиренно попросил я жалобу у начальника. – Пойду писать объяснение.

Начальник кивнул, желая от меня быстрее отделаться, а я вцепился в свой трофей, уволок его к себе и внимательно изучил. Написана жалоба была сжато, но доходчиво. Основной акцент делался на то, что все мероприятие дирижировалось отделом по раскрытию умышленных убийств ГУВД, поскольку туда были привезены изъятые объекты и задержанные люди. А это заставляло сомневаться в непредвзятости проведенной проверки и в достоверности ее результатов. Какое отношение этот отдел имел к расследованию мошенничества? Обстановка убойного отдела оказывала психологическое давление на сотрудников фирмы, что и повлияло на их необдуманные показания. Не исключено, что все это псевдогромкое дело было инспирировано конкурентами турфирмы, желающими вытеснить ее с рынка туристических услуг, чего проверяющие и добились. Потом высказывались обоснованные, в общем, подозрения в мой адрес, так как заявителя смущало присутствие в убойном отделе главка следователя по особо важным делам прокуратуры города, а не дежурного следователя районного управления внутренних дел. Я поразился такой глобальной осведомленности заявителя, простого российского турагента, о тонкостях организации следственной и оперативной работы.

Начитавшись, я достал из сейфа одно из своих последних дел. В нем лежали письменные указания моего начальника, отпечатанные на его лазерном принтере. Я положил две бумажки рядом и стал проводить криминалистические исследования. Смутные подозрения, бродившие у меня в мозгу, постепенно кристаллизовались в уверенность, когда я отметил еле видную серую полоску, оставленную принтером на краях обоих документов, и даже одинаково замявшиеся уголки финской бумаги, видимо, плотно слежавшейся в пачке. В одной пачке.

Механизм был ясен: к моему начальнику пришел либо его хороший знакомый, либо человек по рекомендации хорошего знакомого, в общем – персона, ради которой наш Иван Яковлевич готов был расстараться. Пришел, пожаловался на беспредел и спросил, как можно вытащить компьютер, пока уголовный розыск не добрался до секретной информации, не для уголовного розыска ее держали. Иван Яковлевич объяснил, что для того, чтобы он мог помочь вытащить компьютер, ему нужно какое-то процессуальное основание, например, заявление. Видимо, посетитель был не просто знакомым, а очень хорошим знакомым, или просили за него очень близкие люди, потому что Иван Яковлевич не стал гонять посетителя составлять жалобу, а с его слов накатал ее сам. Сам начальник коррупционного отдела Управления по расследованию особо важных дел прокуратуры города сидел за собственным компьютером и строчил жалобу на своего следователя.

С колотящимся сердцем я спустился вниз, к постовому милиционеру, и стараясь казаться спокойным, сказал:

– Коля, вчера к шефу мужик приходил, шеф просил его проблемой заняться, а я фамилию его вспомнить не могу. Дай журнал посмотреть.

Постовой Коля, не особо прислушивавшийся к моим сбивчивым объяснениям, развернул ко мне амбарную книгу, в которую записывались посетители прокуратуры, не обладавшие милицейскими и прокурорскими удостоверениями.

– На, сам ищи, – лениво сказал он, естественно, не подозревая меня ни в какой контрреволюции. И правда, я ж не диверсант с улицы, а свой человек, проверенный.

Я вцепился в книгу и стал водить пальцем по строчкам, сам не отдавая себе отчета, что я хочу найти. Жалоба была датирована вчерашним числом, я просмотрел страницы за три дня, включая сегодняшний, но фамилии заявителя так и не нашел. Зато сердце ухнуло и провалилось вниз, когда мой палец наткнулся на другую знакомую фамилию. Вчера к моему начальнику не приходил никакой владелец турфирмы; зато приходил мой однокурсник, бывший адвокат, а ныне – директор таможенного терминала, лицо, приближенное к императору, Игорь Николаевич Васнецов.