Я понял, что в этой тройке молодых тореадоров, которым доверено выступить на небольшой, но не самой последней арене Испании, фаворитом является мой красный тореро, Хуан Марин. То, что происходило до него, было всего лишь прелюдией, разогревом, как перед выступлением звезды зрительный зал заводят малоизвестные исполнители. Как только Марин вышел на середину арены, вскинул руки и поприветствовал публику, я снова почувствовал интерес к корриде.

Как обычно, распахнулись тяжелые ворота, и из загона вылетел огромный рогатый зверюга, но не черный, а темно-коричневой масти. Высыпавшие было на арену подмастерья стыдливо попрятались обратно за щиты, их присутствие не понадобилось. Быком безраздельно завладел Хуан Марин. С той секунды, как они встретились посреди арены, бык видел только Марина, из ноздрей его вырывался пар, и по морде было видно, что он страстно ненавидит тореадора и стремится его уничтожить, пусть даже ценой собственной жизни.

Марин же к этой паровозно рычащей громаде относился снисходительно и не желал ему смерти, а впрочем, как получится. Он станцевал вокруг быка прямо-таки концертный номер, взмахивая красным плащом то так, то эдак, вертелся на цыпочках, равнодушно удалялся от зверя, стремительно поворачивался к нему и безрассудно проводил рукой по бычьим рогам. При этом он успевал поулыбаться трибунам и вообще не забывал о том, чтобы почтеннейшая публика за свои деньги получила удовольствие.

Бык же выпученными от ярости глазами видел только Марина, следовал за ним как приклеенный и от каждого движения тореадора зверел все больше. И если во время выступлений прежних тореро я в быках видел жертву обстоятельств, то сейчас угроза, исходящая от быка, была более чем реальной. Чувствовалось, что, играя с разъяренным животным на потеху нам всем, тореадор по-настоящему рискует жизнью. И это заставляло с замиранием сердца следить за поединком, забыв обо всем и не отвлекаясь ни на секунду. Все сидящие на трибунах стали такими же заложниками воли Марина, как и шоколадного цвета зверюга на арене; все до единого водили за ними глазами и дружно ахали, когда быку в броске за противником не хватало всего сантиметра, чтобы поддеть Марина мощным рогом.

Когда Марин удалился с арены, предоставив поле боя двум неповоротливым пикадорам, я перевел дыхание, допил воду из пластиковой бутылочки и собрался с мыслями.

Как только коррида закончится, мне нужно будет быстро выскочить в служебный проход и каким-то образом передать Марину записку. Если это он заказчик и его человек по каким-то причинам меня не встретил, может, он сам найдет возможность пообщаться со мной. На краю своего билета на корриду я написал: «Sanct-Peterburg, Zhigulev agency. Autobus station 21.30». Я уже прикинул, в каком месте я перемахну ограждение и куда денусь после того, как суну тореадору свой билетик с посланием.

Никакого другого места встречи, кроме автобусного вокзала, я придумать не смог. После корриды я отправлюсь туда и буду ждать Хуана Марина. Правда, я не подумал, как мы будем объясняться, на каком языке, поскольку у меня-то с языками полный швах. Когда я учился в университете, мы сдавали «тысячи» по английскому доброй пожилой преподавательнице Татьяне Ивановне, снисходительнее которой на свете не было, но даже с учетом этого у меня по языку возникали проблемы. Помню, как-то Женька Татаренко, которая бойко лопотала по-английски, сдала очередные «тысячи» и призналась Татьяне Ивановне, что потеряла тетрадочку, заведенную у каждого, где отмечались наши достижения в неравной борьбе с иностранным языком.

– Потеряла, потеряла, – заворчала Татьяна Ивановна. – Хорошо, у Татьяны Ивановны все записано. А если бы я заболела или умерла?

– Я бы еще раз сдала, – беззаботно пожала плечами Женька.

Я, напряженно следивший за диалогом, поскольку следующая очередь была моя, завистливо вздохнул, и у меня помимо воли вырвалось признание:

– А я бы застрелился… – И все заржали.

Между тем пикадоры на арене уже пролили кровь обезумевшего быка, который, ничего не соображая от ярости, тупо бодал закованные в кожаные латы лошадиные крупы и не реагировал даже на удары пикой. По его шоколадному боку текли широкие багровые струи, мгновенно запекаясь на солнце.

Выждав, когда бык устанет, пикадоры с достоинством уехали на своих покачивающихся битюгах, и снова появился жизнерадостный и озорной Хуан Марин. Ассистенты поднесли ему красно-желтые бандерильи, под цвет его красного, расшитого золотом, костюма, он привстал на цыпочки и, воздев руки с бандерильями, будто взлетел в воздух и точнехоньким ударом всадил крючки в без того уже окровавленную бычью холку.

Зрители не успели еще разразиться аплодисментами, как Марин таким же отточенным движением украсил быка еще парочкой цветных бандерилий. Ни одна из них не упала, хотя бык, пытаясь освободиться от них, чуть на дыбы не вставал; и как он ни прыгал, все равно на холке быка эти яркие штуки располагались красиво, словно причудливый цветок, распустившийся посреди блестящих выпуклых полос бычьей крови.

Наконец настал черед смертельного танца с плащом-мулетой и шпагой. Перед тем как завернуть поданную ассистентом шпагу в красную мулету, Хуан Марин осмотрел клинок, примерил в руке его тяжесть, выдохнул (и все трибуны выдохнули вместе с ним) и встал прямо перед быком, в метре от его покрытой пеной морды, отведя назад мулету, открыв быку ничем не защищенную грудь. Мало того, он постоял так, раскачиваясь на носках, слегка повел плечами, словно говоря быку: ну что же ты, пользуйся, вот я даю тебе шанс, попробуй поразить меня, если хватит сил. Вот тебе мое сердце, ударь! Не смеешь? Ну, тогда держись! Тогда я возьму твое сердце…

Над Плаза де Торос стояла тишина, но клянусь, мы все слышали каждое слово вызова, который Марин бросал быку. Бык в ответ фыркнул, помотал головой, стряхивая с морды пену, потом поднял голову к солнцу, стоявшему в дымке над краем арены и замычал, грозно и одновременно жалобно. Он ненавидел тореадора и восхищался им. И Марин отдавал своему противнику должное, зная, что он победит огромного быка, но это будет честная победа. Они с быком переглянулись и оба сделали неуловимое движение навстречу друг другу. А потом бык рванул свое громоздкое тело к мулете. Мулета взлетела, пропустив тушу, и Марин оказался позади быка.

Бык обезумел. Он кидался на тореадора, рыл песок, ревел и бесновался; а Хуан Марин безмятежно пританцовывал на песке, помахивая красным плащом. Боже, что он вытворял! Я глаз не мог от него отвести, так он был хорош в своей безрассудной игре со смертью. Он нахально поворачивался спиной к быку и шел, волоча по песку мулету, как ни в чем не бывало; бык несся за ним, но в самую последнюю секунду Марин, не оглядываясь, чуть изгибал спину, давая темной туше пролететь мимо. Он пробегал рядом с быком, нет – не пробегал, а пролетал в фантастическом танце, под яростно гремящий оркестр, на лету проводя рукой по выпуклому бычьему лбу или, – что, наверное, для быка было особенно оскорбительно, – по шершавым коричневым рогам, насмехаясь над этим убийственным орудием, бесполезным против него, тореадора.

Апофеозом этой схватки стал трюк, который Марин непринужденно проделал несколько раз, к радости и без того счастливых зрителей. Помахивая мулетой, он сам пошел навстречу быку, который не поверил своим глазам и встал как вкопанный посреди арены. Марин прошел близко-близко, бык только повел вслед ему выкаченными белками и забил копытом, готовый броситься на тореадора в любую секунду. Проскочив мимо залитого кровью шоколадного бока, на который свешивались пестрые лепестки бандерилий, Марин упал на колени, развернувшись к быку, и простер к нему руки, поводя мулетой. Бык с непостижимой быстротой бросился на тореро. У всех перехватило дыхание, потому что успеть встать из этой позы до броска животного было невозможно.

Невозможно, но не для Марина. Он опередил быка, видимо, на мгновение поверившего в возможность победы. Туша еще летела в прыжке к ненавистному красно-золотому костюму, а Марин уже вскочил на ноги, перебросил плащ через плечо и спокойно пошел по взрытому схваткой песку, доверчиво подставляя быку спину, словно издеваясь над его неповоротливостью.

Позволив трибунам вдоволь насладиться этим захватывающим зрелищем, Марин артистично вынул из мулеты спрятанную до поры до времени шпагу, пританцовывая, приблизился к быку и с одного удара заколол его. Я заметил, что Марин, в отличие от предыдущих тореро, ни разу не уронил клинка.

Размахивая белыми платками и майками, зрители выражали свой восторг увиденным. Марин между тем наклонился к поверженному быку, отрезал у него ухо и собрался было уходить, но рев зрителей заставил его задержаться. Трибуны бесновались; и повинуясь им, в ряду под оркестром поднялось одно из важных лиц и что-то сказало в микрофон. Зрители заревели еще сильнее, а Марин нагнулся к быку и отсек ему другое ухо, после чего ушел со своими трофеями.

Когда зашоренные лошади повезли с арены убитого быка, мне показалось, что его везли медленнее и почтительнее, чем быков, побежденных другими тореадорами.

После того как заровняли вспаханный копытами песок, Хуан Марин с таким же артистизмом задал новое представление, с другим быком. Я смотрел во все глаза, одновременно с восторгом испытывая тихую зависть. Секрет Марина, отличавший его от других, может быть, тоже способных тореадоров, состоял в том, что он сам больше всех тащился от того, что делал. Они работали, а он получал удовольствие. Они были мастерами, а он в придачу еще и артистом. Они были сосредоточены на борьбе с быком, а Марин успевал не только провести поединок, но и поблистать перед зрителями; все свои трюки он проделывал, как будто приглашая народ порадоваться за него – вот как он умеет, и не просто умеет, а готов проделывать все это только ради нас, чтобы мы повеселились и попереживали за него.

Я восхищался его мастерством, грацией, веселым нравом и азартом. А завидовал потому, что сам давно уже не испытывал кайфа от того, что делал.