В 1995 году прокурор нашего района пошел на повышение, в горпрокуратуру, начальником Управления по надзору за органами внутренних дел, и перетащил в город меня, но не к себе в управление, а в следственную часть. Там тоже ощущалась нехватка следователей, специализирующихся на хозяйственных преступлениях, все любили кровавые драмы, или, на худой конец, дела о преступных сообществах, а охотников закопаться в пыльные бухгалтерские книги, вроде меня, можно было пересчитать по пальцам.

Я год поработал старшим следователем, а потом освободилась вакансия важняка[7], и меня аттестовали на эту должность. На заседании аттестационной комиссии меня слегка пожурили за мое холостое положение, и даже припомнили квартиру – мол, мы вам создали жилищные условия, а ваше дело создать семью, поскольку холостой человек в вашем возрасте инстинктивно вызывает некоторое недоверие у руководителей.

Я про себя усмехнулся; я бы еще понял, если бы кто-то прошелся по моим взаимоотношениям с алкоголем: мои красные с похмелья глаза красноречиво свидетельствовали о том, что у меня в этом смысле не все в порядке. А потом, нельзя было сказать, что сидящие в аттестационной комиссии прокуроры и начальники отделов являлись образцами для подражания. Один был женат уже четвертый раз, причем все время женился на своих помощницах, другой имел сразу две семьи, где каждый год рождалось по ребенку, почти одновременно, и счастливый отец обыкновенно мотался в два роддома сразу; все об этом знали, но судя по их стремительному карьерному росту, такое их семейное положение ни у кого не вызывало инстинктивного недоверия. Я, правда, считал, что чем так, лучше никак.

Но на этот мой недостаток мне было указано просто для поддержания беседы. На должность меня назначили, и я стал следователем по особо важным делам.

Мои старые кореша Рома Авдеев и Коля Шевченко к тому времени тоже повысились, перешли в городское Управление по борьбе с экономическими преступлениями. Два раза в год я приезжал поздравлять их: шестнадцатого марта с Днем ОБЭП и десятого ноября с Днем милиции. Они меня – тоже два раза в год, на День прокуратуры и день рождения. Мы запирались в кабинете, доставали коньяк или хорошую водку, в последние годы они привозили виски «Джонни Уокер» с голубой этикеткой. Поднимали тосты, рассказывали последние сплетни, вспоминали работу в районе. У меня все время болтались какие-нибудь практикантки, юные, длинноногие, холеные, иногда мы их допускали к столику за то, что они готовили нам закуску; а когда они уходили, мы перемывали им косточки и делились впечатлениями. Только две темы между нами были табу и никогда не упоминались: «Туз пик» и Барбаросса.

Практикантки практикантками, а мое семейное положение так и не грозило измениться в ближайшее время. Я уже смирился со званием старого холостяка, но при этом вел себя как женатый человек, в том смысле, что домой к себе девушек водить избегал, предпочитал встречаться с ними на нейтральной территории. А если у девушки было плохо с жильем, то годился и кабинет.

Только не надо думать, что я пошло раскладывал своих практиканток на столе. К тому времени прокуратура города переехала в новое здание на Исаакиевской площади, кабинеты отремонтировали, поставили там хорошую офисную мебель, которую я дополнил уютным диванчиком; на нем удобно было ночевать, если приходилось задержаться на работе, и еще на нем вполне можно было поухаживать за девушкой.

Пару раз я получал из районов большие многоэпизодные дела о должностных преступлениях, где в качестве адвоката подвизался мой однокурсник Игорь Васнецов. Но еще до того, как дело попадало в мое производство, он аккуратно соскакивал с темы, и с того памятного дня, когда он появился передо мной в качестве адвоката от Барбароссы, нам с Васнецовым больше не приходилось пересекаться по работе.

Впрочем, по жизни мы тоже не пересекались, только в двухтысячном году встретились на десятилетии выпуска, которое отмечали в небольшом кафе на Петроградке. Кафе образовалось из крошечной забегаловки рядом с общежитием юрфака; с директором его мы были знакомы еще со студенческих времен.

Проживая в общежитии, мы это кафе посещали очень активно, главным образом из-за того, что таскали оттуда в общагу посуду. Помню, что Васнецов задружился с директором и пригласил его к нам в общежитие на какой-то праздник. Накрыли столы, пришли гости, и директор с изумлением увидел на столах сплошь тарелки и чашки, потыренные из его заведения. Был скандал…

На отмечании десятилетия окончания юрфака стало очень заметно социальное расслоение нашего курса. К моему удивлению, оказалось, что в прокуратуре со всего курса работают только три человека: я да еще две девчонки помощницами в районах. Милиционеров было всего двое, один, Петя Вишневский, работал в РУОПе, второй в убойном отделе главка. С Петей мы в студенческие годы зарабатывали на швейных машинках: вместо того, чтобы сидеть на лекциях, занимались гешефтом, который состоял в следующем.

В «Пассаже» продавались вязальные машинки «Нева-5». Они тогда стоили около двухсот рублей, на них дома умельцы вязали «кооперативные» свитера, можно было наладить целое производство. В Автово было заведение под гордым названием «Техник-клуб», а на самом деле – обычная барахолка, где эти машинки можно было толкнуть спекулянтам рублей по семьсот-восемьсот; те, естественно, перепродавали их куда дороже. Каждый день в «Пассаже» выбрасывали несколько таких вязальных машин. С раннего утра, а вернее, с ночи, часов с четырех, надо было занять очередь и сразу после открытия первыми влететь в «Пассаж». Там к открытию всегда собиралась большая толпа, поэтому для успешного осуществления мероприятия требовалось несколько человек. Ты бежишь к нужному отделу, а остальные оттесняют народ. Ты первым прорываешься в отдел и покупаешь все машинки – две или три, сколько их выкинули в этот день, потом идешь к выходу, ловишь такси, везешь товар на барахолку и толкаешь спекулянтам.

За один день могло получиться тыщи полторы чистого навара. Но если учесть, что бутылка виски тогда стоила триста, не такие уж это были большие деньги.

Это называлось «крутиться на машинах». Были группы, которые крутились на кухонных комбайнах или на другой домашней технике. Нас в «Пассаже» знали, говорили – а, это парни, которые на машинах крутятся.

Я тогда втайне гордился собой, считал, что занимаюсь бизнесом. Конечно, до размаха Дениса Ивановича Крутова нам было далеко, поэтому я в итоге оказался в прокуратуре, а он в Государственной думе. А некоторые ведь тогда с этих вязальных машинок и кухонных комбайнов неслабо раскрутились и стали бизнесменами. А я все свои заработанные денежки профукал на виски и девушек. Нет, не только – еще матери купил зонтик и духи. Судя по тому, что Вишневский в итоге тоже оказался не в большом бизнесе, а в РУОПе, и он свой навар потратил бездарно.

Встретившись на годовщине выпуска, мы с Петькой посмеялись, вспомнив наш гешефт.

Почти все остальные наши однокашники к госструктурам отношения не имели и активно зарабатывали деньги, будучи адвокатами или юристами в серьезных фирмах. Пять человек были судьями; в общем, я оказался на предпоследнем месте, ниже меня были только менты, а судьи и адвокаты смотрели на нас, грешных, сверху вниз.

Продвинутые юристы разговоры вели про свои новые модели иномарок, про летний отдых в модных местах, про большие квартиры, которые они прикупили в центре города и вот теперь ищут приличных дизайнеров. Под конец встречи мы, отверженные, как-то сами собой сгруппировались в отдельном углу: прокуроры с ментами и двое пьющих юристов, работающих не по специальности. В нашу компанию случайно затесалась пьяненькая Галка Мартон, сотрудница Комитета по управлению городским имуществом; она повисла на Петьке Вишневском и жаловалась ему на то, что у нее за год угоняют уже четвертую машину.

– А чего милиция? – спросил Петька.

– Чего милиция? – Мартон уставилась на него, моргая.

– Ну, ты в милицию заявляла? Они ищут? Если хочешь, могу поговорить с восьмым отделом УР.

– Ты чего, Петенька? – Галка пьяно захихикала. – Как же я в милицию заявлю? Меня же спросят, откуда машины. Не-ет, я никуда не заявляла. Я просто каждый раз новую покупаю. Вот теперь придется уже пятую покупать…

Естественно, Жигулев со своей женой – урожденной Татаренко, а также адвокат Васнецов, как принадлежащие к избранным, тусовались в другом углу. Вообще наши девушки за прошедшие со дня окончания юрфака десять лет отнюдь не расцвели, и мой лично глаз на них не отдыхал. Только вот Женька Татаренко практически не изменилась: те же длинные ноги, та же большая грудь и добрая улыбка. А вот супруг ее Жигулев стал еще противнее на вид, еще жирнее, зачем-то он отрастил волосы, которые сальным веером лежали на воротнике его костюма. Он в общих разговорах почти не участвовал, просто смотрел, как Женька танцует с Васнецовым.

Ну, а плейбой Васнецов за эти годы стал ничуть не хуже, а, пожалуй, даже интереснее, он заматерел, что ему, безусловно, шло, одеваться стал еще лучше, бриллиант с пальца снял, зато галстук закалывал булавкой с крупным сапфиром, и смотреть на них с Женей, танцующих, было одно удовольствие.

Когда у Васнецова зазвонил мобильный телефон и он, извинившись, отошел поговорить, я выбрался из своего угла и пригласил Женьку на танец. Она, как мне показалось, даже обрадовалась. Когда-то у нас с ней были неплохие отношения.

Мы потоптались посреди кафешки под музыку, поболтали о чем-то незначительном, и мне стало ясно, что Женьку от ее дорогого супруга Жигулева просто с души воротит, и что она до сих пор неравнодушна к Игорю Васнецову. Нет, она мне, конечно, ничего не говорила, но десять лет на следствии дают себя знать.

Теперь, десять лет спустя, я уже другими глазами смотрел на Васнецова; если в студенческие годы он мне казался недостижимым мужским идеалом, то теперь я видел, что он фанфарон и пустышка, любитель покрасоваться, капризный и бесчувственный. И от души пожалел Женьку – ведь неплохая же баба, что она в нем нашла? Супер-экстерьер? Ведь больше-то ничего нету.

Женька сказала мне, что не работает, сидит дома. Детей у них с Жигулевым не было. Чем же она занимается целыми днями, бедная, подумал я. Вот такой я был тогда дурак.

Странно, но Жигулев, только что спокойно наблюдавший, как его жена танцует со своей давней и неувядшей любовью – Васнецовым, нашего танца не выдержал, выгрузился из-за стола и, подойдя к нам, дернул Женьку за руку.

– Отдохни, лапа, – сказал он ей, и я повел Женьку к ее месту за столом.

Жигулев шел за нами, отодвинул даме стул, она села, а он, к моему удивлению, показал на соседнее свободное сиденье и предложил мне выпить с ними. Я присел и пригубил коньяку. Сам Жигулев не пил, просто вертел в руке рюмку.

– Ну ты как? – помолчав, спросил он.

– Нормально.

– Срываться не собираешься?

– А что?

– Нет, ничего, – сказал Жигулев, глядя в рюмку. – Я скоро, бог даст, открываю частное детективное и охранное предприятие, нужны кадры.

– Спасибо, – ответил я, – буду иметь в виду.

Я даже улыбнулся Жигулеву, но в душе меня перекосило. Даже не знаю, от чего – от интонации его, что ли? Мы же вместе учились, прогуливали лекции, сидя в пивбаре, и списывали друг у друга на семинарах, в общем, были на равных. А теперь он будто прислугу нанимает. Да, собственно, так оно и есть. Он там будет хозяином, а я – наемным работником.

Жигулев, по-прежнему не глядя на меня, вытащил из внутреннего кармана пиджака визитку.

– Там на обратной стороне написан номер мобильного, если что – звони, – сказал он.

Мы перекинулись еще парой-тройкой ничего не значащих фраз, и я вернулся на милицейско-прокурорский конец стола. Гали Мартон там уже не было, Вишневский сказал мне, что отправил ее домой на такси.

– Ну что, вербовал тебя Виталька? – спросил Вишневский, кивнув в сторону четы Жигулевых. Игорь Васнецов, отлучившись под предлогом телефонных переговоров, так и не вернулся, и Женька сидела грустная.

– В свою охранную структуру? Вербовал. А ты откуда знаешь?

Вишневский усмехнулся.

– А он всех ментов наших обошел сегодня и всем предложил у него работать.

Мы с ним чокнулись и выпили. Я обвел глазами веселящихся однокурсников.

– Слушай, а может, плюнуть на все? И пойти к Жигулеву? Только сначала хочу понять, зачем это ему. Частный детективный бизнес ведь дело ненадежное. Где он заказов наберет? Если клиенты не повалят, будем сидеть, лапу сосать.

Вишневский уставился на меня.

– Ты что, родной? Неужто ничего не знаешь?

– А что я должен знать?

– А то, что Виталик не из тех людей, которые рискуют. Папа Женечки давно в Москве, ты знаешь? В администрации президента. Не даст пропасть зятю. Я даже слышал, что это его идея. Так надо президенту.

– А начальный капитал? Это ж надо помещение, технику, персонал оплачивать, да мало ли что…

Вишневский, слушая меня, взглядом следил за тем, как в кафе вернулся отговоривший по телефону Васнецов, подсел к чете Жигулевых, как засветилась при этом Женька, а выражение лица Виталика совсем не изменилось.

– Начальный капитал тоже есть.

Он кивнул в сторону Васнецова.

– Они партнеры, совладельцы.

– Партнеры? – Я присвистнул. – Послушай, Петро, объясни мне, может, я чего не понимаю? Почему Виталик все это терпит столько лет? Ведь и ежу ясно, что этот плейбой до сих пор спит с Женькой. А если не спит, то Жигулеву должно быть вдвое обиднее; вон как Женька на Васнецова смотрит, при живом-то муже. Прямо сейчас раздеваться начнет.

– Дитя, – снисходительно посмотрел на меня Вишневский. – Зачем, говоришь, терпит? Объясняю. Папа Жени близок к президенту.

– Ну и что?

– Не перебивай. Поэтому Жигулев с Женечкой не разведется никогда. Ну, по крайней мере, пока папа будет близок к президенту.

– А Женька? Им-то с папой зачем нужен Жигулев?

– Объясняю. Жигулев близок к Васнецову. Васнецов близок к Барбароссе. Слышал про такого?

Я усмехнулся.

– А Барбаросса, надо понимать, близок к папе Татаренко?

– Ну да. Вопросы еще есть?

– Нет. Спасибо, старик, что все мне, тупому, разъяснил. Мне даже стало понятно, откуда начальный капитал. А то я сомневался, что Игореха нажил его непосильным адвокатским трудом.

– Молодец, соображаешь. Не прошло и года, а ты уже врубился.

– Может, агентство так и называться будет – «Барбаросса»?

– Может. А что это ты так возбудился?

– Я спокоен, как танк, – злобно сказал я и отхлебнул чего-то из стакана, даже не понял, чего по вкусу.

– Ага, я вижу. У тебя что, какие-то терки были с Барбароссой?

– Что ты, Петя, – раздельно произнес я. – Какие у меня могут быть терки с Барбароссой?! Кто он и кто я?!

– Это да, – согласился Петя. – Пойдем покурим?

Хоть я и не курил, но потащился за Петькой на воздух. С Невы дуло речной свежестью, солнце заходило, мягко отражаясь в стеклах верхних этажей, и под эту благостную обстановку Вишневский вытянул из меня всю историю с «Тузом пик» и Барбароссой. Я, кстати, до того момента и не отдавал себе отчета, насколько глубоко меня та история зацепила и как больно сидела во мне занозой.

– Между прочим, до сих пор не понимаю, почему для меня это все осталось без последствий, – пожаловался я Петьке.

– А какие тебе последствия нужны? – удивился он. – Выговор тебе дали?

– Нет.

– Что, даже выговора не было? За необоснованное привлечение?

– Не было.

– Слушай, а ты чего ждал? Строгого расстрела?

– Я думал, он будет мне мстить…

– Кто? Барбаросса? Ну, Миха, у тебя мания величия. Зачем ему тебе мстить? Дело ведь прекращено?

– Ну да.

– А что ему еще надо было?

– Да, пожалуй, что ничего.

– Вот именно. Кто ты для него? Пешка безымянная.

– Ну да, наверное.

– Во-первых, Барбаросса не делает лишних движений. А если уж мстит, то мстит равным себе, – продолжал Вишневский. – Будет он об тебя руки пачкать. Он, небось, и фамилии твоей не знает.

– Фамилии не знает, – задумчиво сказал я. – А вот имя-отчество…

И хотя столько лет прошло, у меня прямо в ушах зазвенело, до молекул вспомнилась солидная тишина смольнинского кабинета, и в ней доброжелательный голос Крутова: «Михаил Геннадьевич, а вы хотели дело в суд направить? Суд не должен бороться с преступностью. Задача суда – отправлять правосудие».