На солнечной стороне арены было безумно жарко. Голову мне нещадно пекло, в горле опять пересохло. Я снова не устоял перед искушением купить холодненькую бутылочку минеральной воды у торговца, ловко пробиравшегося со своим большим ящиком – переносным холодильником на ремне – между рядами и предлагавшего зрителям пиво, колу, воду и мороженое.

Ругая себя за отсутствие силы воли, я глотнул воды и приложил ледяную бутылку к груди. Зрители, пришедшие на корриду, постепенно расселись и утихли. Я заметил, что с крыши высотного дома, примыкающего к арене, в бинокль наблюдают за происходящим какие-то местные жители, и подумал, что это очень удобно, тем более что места на крыше относились к категории «Sombra» благодаря какому-то хитрому навесу.

С противоположной стороны трибун вдруг грянула музыка. Небольшой оркестрик, состоявший из пяти-шести пожилых музыкантов в черных брюках и белых рубашках с короткими рукавами, с галстуками-«бабочками», заиграл что-то такое очень испанское, подходящее случаю. Все захлопали и закричали, а сидящие в ложе под оркестром трое солидных мужчин встали и раскланялись. А потом все опять стихло, и вступили музыканты.

Они дули в трубы, ударяли в литавры, и над трибунами пронеслось что-то необъяснимое. Я почувствовал это, потому что у меня перехватило дыхание, я забыл, что пришел сюда вовсе не на корриду любоваться, а с определенной целью. Мне показалось, что я – один из этих темпераментных испанцев, каждый из которых в душе тореадор, я с ними заодно и готов выскочить сейчас на засыпанную песком арену, чтобы сразиться с черным рогатым чудовищем, изрыгающим ярость.

Коррида еще не началась, а я уже стал понимать отношение испанцев к этой жестокой национальной забаве. То ли музыка на меня так действовала, то ли вдохновенная толпа на трибунах, но у меня в душе взмывала героическая тема. Я вообще забыл, кто я такой; вокруг играли гитары, звенели трубы, черноволосые красавицы в красных юбках обольстительно улыбались, выбирая лучшего из героев…

Под музыку на арену вышли три тореадора, в разноцветных костюмах, расшитых блестками. Поначалу я удивился, насколько эти опереточные костюмчики, с узкими короткими обтягивающими штанами, куцыми жакетиками, чулками и туфлями-балетками не вязались с героической профессией тореадора. Но когда они стали обходить вокруг арены, улыбаясь и приветственно размахивая руками, я отметил, что выглядели они даже в этих блестках мужественно и совсем не опереточно. Голос в динамике что-то говорил по-испански, и я уловил знакомое имя: «Хуан Марин». Тореадор в красном костюме раскланялся, и я увидел, что он похож на молодца, нарисованного на афише. Теперь все мое внимание было сосредоточено только на нем.

Сделав круг почета, тореадоры удалились. Арена опустела. Музыканты молчали. Все внимание зрителей устремилось на запертые ворота, откуда, как я подозревал, должен был вырваться бык.

И бык вырвался! Ворота раскрылись, наглухо отгородив служителя, их отворявшего, от разъяренного животного, выскочившего из загона на арену.

Тореадор пока не появился, по песку бегали молодые ребята в таких же, как у него, узких штанишках и куцых жакетиках, но не главные тут, а как я понял, какие-то подмастерья, чья цель, судя по всему, состояла в том, чтобы раздразнить быка. Бык с разбегу попытался размазать одного из них, слишком смелого, по барьеру, отделявшему арену от трибун, но ткнулся рогами в высокий щит, за который успел спрятаться ловкий подмастерье. Щит затрещал, по трибунам пронесся рев. На арене каким-то образом оказался первый тореро, в синем с золотом костюме. Зрители зааплодировали, он помахал рукой и устремил все свое внимание на быка. Но бык, так охотно гонявшийся за подмастерьями, на тореро не клевал. Как только подмастерья скрывались за щитами, бык просто останавливался где попало и плевать хотел на тореадора. В конце концов он перестал реагировать даже на подмастерьев, встал посреди арены и задумался, время от времени отмахиваясь головой от приставучего тореро, который бегал вокруг него и тщетно пытался его растормошить. Постепенно энтузиазм тореадора стал затухать, круги стали уже, и он остановился в трех метрах от быка, явно не зная, что делать дальше.

Трибуны бурно участвовали в процессе, экспансивно выражая свое отношение к вялому быку и неумелому тореро. Сидевший позади меня молодой испанец в белой майке, который все время что-то громко обсуждал со своим пожилым соседом, не выдержал, вскочил ногами на сиденье и, размахивая бутылкой с пивом, страстно заорал что-то, что лично я для себя перевел как: «Не спи, урод! Двигайся, черти тебя возьми, двигайся!»

Правда, я не понял, к быку он адресовался или к тореро, но целиком и полностью к нему присоединился.

Зрители уже откровенно негодовали, но тут на арене появился мой герой – Хуан Марин в красном костюме. Он перехватил инициативу у растерявшегося коллеги, но суетиться вокруг противника не собирался, гордо прошелся мимо засыпавшего быка, и тот встрепенулся и повел огромной головой в его сторону. Марин же, как бы не обращая на быка внимания, пошел дальше, потащив за собой малиновый плащ с желтым подбоем, которым должен был дразнить животное. Бык потянулся за плащом и стал рыть песок передними копытами. А Марин вел себя так, будто он абсолютно один на арене – прогуливается и собирает цветочки.

Когда Марин удалился от быка на приличное расстояние, так и не оборачиваясь на него, бык нагнул голову и угрожающе заревел. Марин и ухом не повел; тогда бык чуть подался назад, набирая инерцию, и рванулся на Марина.

Но тот, хоть и был спиной к быку, в самый последний момент по-балетному изогнулся, и бычьи рога просвистели в каких-то миллиметрах от спины тореро. Бык пролетел мимо и затормозил, взрыв копытами песок; заметно было, что он обалдел. Помотав головой, он развернулся и снова понесся на Марина. Марин опять увернулся, при этом создавалось впечатление, что он просто не замечает носящуюся вокруг него черную тушу. Бык в считанные секунды дошел до крайнего градуса, он бил копытами и ревел, мчась туда-сюда по арене. Я подумал, что Марин пользуется в отношениях с быком той же стратегией, что и я в отношениях с девчонками: симулирует полное безразличие, которое моментально вызывает бурный интерес у объекта внимания. Только мне эти штучки не удавались, а Марин сыграл ловко.

Выполнив свою миссию, Марин спокойно удалился за барьер, передав инициативу синему тореро. Тот еще побегал перед быком, после чего на арену из боковых ворот выехал сурово экипированный рыцарь на каком-то владимирском битюге, закованном в кожаные латы. Бык, еще разгоряченный погоней за Марином, разбежался и ударил лбом прямо в бок лошади, к счастью, закрытый кожаной броней. Лошадь покачнулась, но устояла. Бык разбежался снова и, подсунув рога под край брони, приподнял лошадь так, что рыцарь, вооруженный пикой (я вспомнил, что он называется пикадор), с трудом на ней удержался. Пикадор, видно, в отместку быку, сверху всадил ему в холку тяжелую пику; на холке показалась темная бычья кровь, а пикадор снова ударил его, и я впервые осознал, что для быка это кончится плохо; что игра завершена, началось убийство.

Пикадор еще несколько раз ударил быка в холку своим нешуточным оружием и неторопливо уехал с арены. По темной шерсти несчастного животного текла кровь, запекаясь багровыми дорожками, время от времени бык ревел и бесцельно носился по песку, ударяясь рогами в щиты, за которые прятались ассистенты тореадора. Сам синий тореадор принял от ассистентов бандерильи, и взяв за пестрые хвосты, поднял их вверх в изящно изогнутых руках.

Я видел, как эти штуки продавали внизу в качестве сувениров, и знал, что под их яркой пушистой оплеткой скрывается металлический стержень, на конце которого – острейший крюк. Подманив к себе быка, тореро встал на пуанты в своих балетных тапочках и всадил эти жуткие крючья в холку быку, и без того уже истерзанную.

Трибуны взорвались аплодисментами, некоторые из зрителей сорвали с себя белые майки, кепки и косынки и стали размахивать ими. Оркестранты вдарили по инструментам с особым чувством. Бык стал носиться по кругу, мотая головой, пытаясь сбросить с себя эти ненавистные предметы, но похоже, его старания только усиливали боль. Наконец ему удалось стряхнуть одну из бандерилий, а вторая так и осталась болтаться в черной шкуре.

Тореро тем временем принял от помощников еще парочку бандерилий, уже другого цвета, и стал гоняться за быком, чтобы вонзить в него новые крючки. В этом была непонятная мне жестокая эстетика – железные крюки, разукрашенные веселым пухом, впивались в живое бычье тело и висели на нем жуткими украшениями, заставляя его страдать, пока бык метался по арене. Все это происходило под бравурную музыку, исполнялось балетными движениями и вызывало одобрительные выкрики народа.

Наконец тореадору подали какой-то длинный острый клинок или шпагу, я не рассмотрел. Он завернул ее в красный плащ («мулета», – сказал кто-то позади меня), и у них с быком начался странный танец смерти.

Грациозно поднимаясь на цыпочки, тореадор тряс плащом перед носом быка. Измотанный раненый бык то кидался на человека, то поворачивался к нему задом, оглашая арену страдальческим ревом. Тореадор все время находился в опасной близости от быка, но за время корриды я так привык, что он легко от быка уворачивается, а бык слепо промахивается, что зрелище для меня утратило свою остроту.

И как раз в тот момент, когда я заскучал, разглядывая балетные па синего тореадора, бык вдруг резко развернулся к нему и ударил в грудь рогом.

Тореадор явно не ожидал этого выпада; он выпустил из рук плащ с завернутой в него шпагой и пошатнулся. Трибуны ахнули, и я вместе с остальными ахнул и замер; если бы в этот момент бык возобновил атаку, он стал бы победителем. Но бык вдруг упал, подломив передние ноги, и синий тореро, левой рукой то и дело хватаясь за ушибленную сторону груди, подошел к нему и остановился в двух шагах.

Упавшую на арену шпагу тореро не стал поднимать, к нему подскочил один из подмастерьев и подал новую, а валявшуюся на песке подобрал и унес. Дальнейшее уже совсем не походило на корриду, а вызывало ассоциацию с бойней: тореро сделал шаг к быку, так и застывшему головой в песок, отвел руку со шпагой, прицелился и нанес острием быстрый удар между рогов быка. По телу быка прошла мгновенная судорога, он повалился на бок и затих. Трибуны взревели. Но бык вдруг поджал под себя ноги и попытался встать, перевалившись на грудь. Тореро запрыгал вокруг него, ему поднесли клинок, он нацелился на точку между рогов быка и ударил второй раз, этот удар оказался для быка смертельным.

Зрители снова сорвали с себя белые вещи, вытащили белые платки и отчаянно замахали ими. Синий тореро стал раскланиваться, ему аплодировали, хотя я бы аплодировать ему не стал, потому что невелика заслуга справиться с раненым беспомощным животным.

Я как-то не думал о том, что, даже раненный, бык весит в десять раз больше, чем этот стройный юноша; и что отсюда, со зрительского места, происходящее на арене наверняка воспринимается иначе, чем в непосредственной близости от разъяренного животного, хоть и истекающего кровью, но способного рогом поднять в воздух лошадь.

Под торжественную духовую музыку тореро подошел к погибшему быку и красивым взмахом ножа отсек его левое ухо. Толпа взревела, а меня замутило. Когда же из ворот выехали лошади в шорах, везущие за собой какую-то странную конструкцию, типа крестьянской бороны, к этой бороне прицепили тело мертвого быка и потащили его волоком через всю арену, я чуть не заплакал от жалости к быку, который честно сражался против превосходящих сил противника и не заслужил после смерти такого унижения.

Я был разочарован корридой, не понимал ажиотажа окружающих и страшно жалел быка. Но деться было некуда, а в афише было заявлено шесть быков, по два на каждого тореадора, и я приготовился терпеть.

Еще одного быка по уже известной схеме убил тот же синий тореро, потом с двумя быками расправился его коллега в желто-зеленом костюме. Под конец я даже заскучал. Все эти убийства меня не впечатлили, исход каждого поединка был ясен с самого начала, шансов ни у одного из быков не было, несмотря на то что эти тореадоры вовсе не проявляли чудес ловкости и постоянно роняли шпаги, которые были предназначены для добивания быков. Я отметил, что никто из них не поднимал упавшую шпагу, ее подбирали и уносили ассистенты, а тореадору подавали новую. Наверное, поднимать шпагу с песка считалось плохой приметой или дурным тоном.

Трупы быков увезли тем же унизительным способом, служители заровняли вспаханный в битве песок арены, музыканты ударили в литавры, и перед нами появился красный тореро, Хуан Марин.