Подыскать логическое объяснение свершившемуся вчера срыву было не сложнее, чем две недели назад, когда он так же напился «с психу», — как и всем таким срывам каждые две недели, случающимся у Василия на протяжении последнего года. Еще пару лет назад все было не так безобразно и штатный механик Василий… успевал пропиться в выходные. Пары дней ему хватало, чтобы привести нервы в порядок, как обычно оправдывался он. И причину Василий указал ту же, как, впрочем, обычно в последнее время. Сергей смотрел на своего товарища скорее не осуждающе, а с грустью, прочно поселившейся в душе. Ему и хотелось войти в положение, понять, принять, разделить раздирающее душу друга его вьетнамское прошлое, но здесь не Вьетнам, здесь суровая тайга, мороз под тридцать, а работы непочатый край. И многое замыкалось на Василии — незаменимом водителе «газушки» и трактора, механике от Бога, как говорили меж собой геологи не только в их партии. Но реальность такова, что до нового года нужно выйти к реке Пур. Не просто выйти, а провести необходимые исследования, составить карту, натоптать зимник для тяжелой техники… Да, им обещали подмогу, но начинать-то нужно: свою работу необходимо сделать. Ко времени прибытия нового десанта должно промерзнуть протоптанное болото. Василий пил чай, громко прихлебывая. Кружку он держал двумя руками, погашая «крупнокалиберную» дрожь, как любил подтрунивать над другом Дамир. Оторвав глаза от парящей кружки, Василий долгим и жалостливым взглядом уставился на Сергея. Уловив этот полный тревоги, боли и вместе с тем зарождающейся надежды взгляд, Сергей покачал головой.

— Нет-нет, мой дорогой друг: никакого похмелья. У нас сегодня много работы, — сказал Сергей твердо, но, видимо, не настолько, чтобы убедить Василия.

— Так я про то же. Я чуток поправлюсь и буду готов на новые трудовые подвиги, — голос Василия к концу фразы приобрел оптимистические нотки.

— Каши лучше поешь с тушенкой — может, и полегчает, — Дамир подсел к столу с алюминиевой тарелкой, наполненной до краев гречневой кашей с тушенкой.

— Не лезет, — возразил Василий. — Нутро горит… Нужны аппетитные капли. Но нашему начальнику наплевать на здоровье своих подопечных, — он картинно встал, развел руки в стороны.

— Мне, Вась, не наплевать на твое здоровье, а может, даже наоборот… Но меня уже начинают доставать твои загулы: только за октябрь неделю потеряли! — повысил голос Сергей.

Он встал и вышел из барака, прикрыв за собой дверь. Облако влетевшего морозного туманного кружева взлетело над дверью и, спустившись, приползло под стол. Все ощутили прокатившуюся волну холода.

— Василий Михайлович, — обратился к коллеге Юлий Семенович как-то пафосно, — а ведь Сергей прав — нельзя тебе.

— Вы, как погляжу, больше меня знаете, что можно, а чего мне нельзя, — начал заводиться Василий.

— Пересиль себя, покушай, поспи пару часиков и поедешь, — пытался выправить разговор Юлий Семенович. — Время поджимает, Вася. Тебе сегодня до самого ручья нужно пройти. Помнишь, где залом был? Вот по залому переправу будем налаживать. Понимаешь?

— Изладим, Семеныч, дойдем до ручья, выполним план и перевыполним. Если понадобится, жизнь отдам. Ты меня знаешь, Семеныч! — стукнул Василий себя в грудь как-то картинно. — Но и ты меня пойми — тяжко мне, нутро горит. Семеныч, ты же человек ученый, только тебя послушает Серега… уважь, испроси спиртика, хоть полкружечки, — взмолился Василий.

Семеныч, не раз видавший Василия в таком разобранном виде и многажды слышавший его доводы в пользу того, чтобы его поняли да уважили, накинул теплый тулуп, вышел в низкую для его роста дверь. Слушать причитания Василия совсем не хотелось. Следом собрался на улицу и Дамир, нашаривая ногами обрубыши валенок и упреждая перспективу оказаться крайним. Василий остался в бараке один.

Сергей в накинутом на плечи белом полушубке, расставив широко ноги, нервно прикурил очередную папиросу.

— Ведь знал, что так закончится. Дурень… Ведь знал, — повторил он. — Зачем достал спирт?

— Ну, слушай, начальник, что же, мы отпраздновать Великую Октябрьскую революцию не можем, — иронично заметил Дамир.

— Боком она нам вылезет, эта революция. Два, а то и три дня как коту под хвост… Ты же знаешь Ваську… а потом морозы обещают до сорока. А сколько продлятся?

— Меня другое интересует: где он вчера так назюзькался? Все вроде поровну пили… — Дамир сделал удивленное лицо.

— И меня тоже такой вопрос интересует. Он вчера один оставался только тогда, когда мы курить выходили и когда он «газушку» прогревал, — Сергей поднял глаза сначала на Юлия Семеновича, потом на Дамира.

— В «газушке», скорее всего, — предположил Дамир.

— «Газушку» я обшарил всю — нет там ничего, значит, в бараке заначка…

— Значит, где-то в лохмотьях под нарами прячет, — легко согласился Дамир.

В это время дверь резко распахнулась и из нее вылетел Василий.

— «Газушку» прогрею, — бросил он на ходу сердито.

Пока он раскочегаривал паяльную лампу, примащивая ее в снегу так, чтобы пламя било в картер, его друзья стояли в десятке-полутора метрах от него. Им видны были только ноги, торчавшие из-под машины. «Следят», — подумал Василий и улыбнулся. Он извлек начатую уже бутылку спирта из снега у самой гусеницы, достал из внутреннего кармана куртки воду в бутылке, вынул зубами пробку, отхлебнул холодный спирт, запил водой. Он отметил, что холодный спирт пьется легко. «Идет как вода, даже запах не ощущается», — подумал он. Лежа под «газушкой», Василий еще раз проделал такую же процедуру: глоток спирта, глоток воды. Заткнул воду пробкой, спрятал в куртку. Конечно, он отдавал себе отчет в том, что вчера его товарищи догадались, что он «добавил» на стороне, но остался доволен своей находчивостью. «Серега думает, что у меня пойло в бараке», — эта мысль его вдруг развеселила.

Он выполз из-под «железного коня» и бодро сказал:

— Все будет путем, мужики. Все изладим, как надо, сейчас заведу.

Перемены в состоянии Василия товарищи заметили сразу. Сергей путем несложных вычислений убедил себя в том, что заначка — в бараке. И вот только сейчас до него дошло. Василий, потирая руки от холода, пробежал мимо товарищей в барак. Проснулся аппетит, ему наконец захотелось есть.

— В бараке заначка, — сказал Сергей, — уже успел тяпнуть. И только теперь подействовало, — размышлял он вслух.

— Похоже, — подтвердил Юлий Семенович.

Василий, оставив работающую паяльную лампу под «газушкой», зашел в барак. Он молча ел кашу с тушенкой, запивая чаем, поглядывая исподлобья за товарищами. Юлий Семенович занялся в «канцелярии» своими тетрадками. «Канцелярией» назвали обитатели барака стол за фанерной полуширмой. К канцелярскому столу подсел Сергей, стал раскладывать уже потертую, с разлохмаченными углами карту. Дамир встал на нарах за спиной Сергея так, чтобы видеть карту, раскрытую начальником. Юлий Семенович тут же отложил свои записи-дневники. Стукнула дверь — это Василий выбежал на улицу, чтобы завести уже прогревшуюся «газушку».

Взревел мотор, потом обороты выровнялись и мотора почти не стало слышно.

— Завелся с полуоборота, — заявил весело Василий, снимая с плеч меховую куртку и бодро потирая руки.

— Вот сюда нужно было бы дойти сегодня, — Сергей оглянулся на Василия.

— Почему же «нужно было бы». Дойдем сегодня. Сейчас железка прогреется — и вперед. Так что я готов к труду и обороне, — голос Василия прозвучал уверенно, и эта уверенность передалась его товарищам.

Сергей знал: если Васька больше не добавит, то в таком состоянии он будет вполне трудоспособным. Бывали и такие случаи, когда обходилось «умеренным опохмелом».

— Ты как себя чувствуешь? — спросил Сергей.

— Нормально себя чувствую. Можно было бы лучше, но и так — сойдет, — он укоризненно посмотрел на Сергея.

— Слушай, Вася: я не без глаз — все вижу, но чтоб больше ни-ни… — строго сказал начальник партии и погрозил пальцем.

— Обижаешь, начальник. Все будет путем, — ответил на грозное предупреждение Василий.

— Вот здесь будем сооружать переправу через ручей, — Сергей указал точку на карте. — Площадки под работы вот здесь и здесь.

Подошел к карте Василий, прожевывая на ходу заброшенную в рот хлебную краюху.

— Вот, смотри, Василий Михайлович, — Юлий Семенович имел обыкновение обращаться к товарищам в вопросах, касающихся производственной деятельности, по имени и отчеству, — трассу нужно бить вдоль этой гривы, уклоняясь от насыпи. Выйдешь к ручью вот в этом месте, — он поставил точку на карте у самого ручья, — здесь залом метров около пятидесяти. Я сам смотрел с вертолета. Ориентир — конец гривы. Дойдешь вот сюда, — Юлий Семенович поставил карандашом точку, — и поворачиваешь направо под углом девяносто градусов. И все — пред тобой тот самый завал. Подъезжать к песочной насыпи нельзя: там хоть и промыло насыпь, но все же плотинка образовалась и случился пруд. Лед там может быть еще совсем тонким.

— Это я в курсях, — развязно изрек Василий, — я же туда по насыпи пешком ходил до снега. А в этом пруду я два крякаша взял. Кстати, ружьишко возьму, может, глухарь попадется.

— Возьми, — согласился Сергей.

Объяснение того, что состояние Василия так резко сменилось от полной прострации до того, что наблюдалось теперь, было вроде бы на поверхности: опохмелился. «Но заначка-то — в бараке, — подумал Сергей, наблюдая, как Василий одевался, — а значит, больше добавить он не сможет». И такая мысль вселила в начальника этого небольшого мужского коллектива если не уверенность, то, во всяком случае, — зарождающийся оптимизм.

— Дамир, поедешь с Василием, — коротко произнес Сергей.

— А связь? — спросил Дамир. — Я не против — прошвырнусь с Васькой, но тебе же нужно связаться с конторой.

Связь по рации на таком расстоянии не брала, и тут как нельзя кстати оказалось увлечение Дамира радиолюбительством. Быть может, если бы речь шла о чем-то другом, то Сергей отложил бы, выкрутился, но связь сегодня, после праздника, отменить нельзя: в конторе ждали доклада, а Василий ждал новых распоряжений, указаний — планы менялись часто.

— Да я сам смотаюсь, — произнес твердо Василий. — Мне маршрут знаком. Там плутануть негде, Серега, — убеждал он начальника. И тот согласился.

— Ладно, давай сам. Значит, так: от барака идешь на гриву, ее будет видно с болота, там вправо вдоль нее три километра до острой оконечности, — еще раз проинструктировал Сергей подчиненного. Он критично окинул взглядом уже одевшегося Василия. — Смотри по местности, выбирай места поплотнее. Ну что я тебя учу — первый зимник, что ли, топчем?

…Как показалось Василию, в голове просветлело, прояснилось; озаряясь яркими вспышками воспоминаний, сознание вытеснило этот рев мотора, это замерзшее окошко машины, сузившееся до небольшого пятачка в середине. Всплыли воспоминания о детстве, и воспоминание пришло не самое светлое. Вот он уже который раз примеряет справленный мамой к школе костюм. Хоть и перешитый он со старого папиного костюма, но никогда у него не было такой красивой одежды. Ему завтра в первый класс. Мама радуется, поправляя, одергивая полы пиджака.

Она делает пару шагов назад, поворачивая голову набок, улыбается, приговаривая:

— Вот какой ты у меня уже большой. Мужичок! Нравится? — глаза мамы лучатся счастьем.

— Да, — несмело отвечает Вася.

Стучат в дверь… Никогда не забудет он этого зловещего стука. Это почтальонша принесла похоронку. Помнит Василий опущенную голову тети Клавы. Он хорошо знал почтальоншу, маму друга Кольки. Но почему она плачет, почему дрожит ее рука, подающая конверт маме? Почему мама тяжело садится на табуретку, наскоро подставленную бабушкой… Мамина рука, повисшая ниже сиденья… Выпавшая из руки бумажка на полу… Он не сразу понял, что в их дом пришла большая беда, он не сразу понял, что потерял папку…

Мать не то что про школу забыла — она вообще замолчала, совсем немой сделалась, и даже взгляд изменился — стал пустым и пугающим. Василий боялся, что сойдет с ума мамка; что тогда делать, куда деваться ему, что будет с младшей сестричкой? А в поселке, где он жил, случались уже такие истории, и руки на себя накладывали молодые вдовы, и такое бывало. Так что какое-то время Василий, сжавшись в комочек, ждал, когда закончится это молчание, когда мама заговорит. Пришла на помощь учительница, раньше в поселке она не жила. Говорили, что она из Ленинграда. Она часто приходила к ним, помогая делать уроки, пытаясь разговорить маму. Отошло со временем от сердца, видимо, горе, заговорила мама, и помнит Васютка (так звала его мама), как плакал он, прижавшись к маминой груди, от этой щемящей радости, что мама в «ум вошла». Так сказала соседка, перекрестившись. С той поры мама начала молиться, и иконка откуда-то взялась. И даже учительница не попрекала маму в том, что молилась, а, наоборот, говорила: «Бог поможет…» И Бог помогал, жили потихоньку…

Василий потянул на себя рычаг, остановил машину. Достал из-за сиденья завернутую в грязную ветошь бутылку, налил в кружку спирта, запил водой, принесенной за пазухой; там же прятал банку тушенки и краюху хлеба. Зажевывая черствым хлебом, начал торопливо вскрывать тушенку охотничьим ножом. Острый нож разрезал тонкую металлическую крышку легко, без зазубрин. Именно на это обратил он внимание. «Вот и матушки уже нет, — вздохнул Василий. — Никого нет: ни братьев, ни сестер… Один я, один на всем свете…» Тут вспомнились жена и доченька, которой недавно исполнилось шесть лет. Обычно он гнал от себя эти воспоминания — все так живо, все так больно. Уже год, как «разошлись характерами» с благоверной. Василий еще плеснул на донышко горячительной жидкости, посмотрев в видавшую виды кружку, буркнул: «Из-за нее, проклятой…» Выпил залпом, одним глотком.

Впереди разлеглось в разные стороны болото белой пустыней. Василий наметил ориентир — высокий кедр на видневшейся вдали гриве; и машина, легко подминая еще не слежавшийся рыхлый снег, двинулась вперед. Двигатель громко рычал, но работал ритмично, без сбоев. Голова налилась моторным гулом, Василий достал наушники, хотел надеть их, сняв резким движением мохнатую шапку. Но передумал и швырнул наушники за спинку сиденья. В кабине было тепло, сознание уходило в прошлое. Гул мотора, казалось, приглушился, глаза не теряли ориентира, машина послушно следовала заданным курсом. В окнах мелькали редкие низкорослые сосны, но чаще встречались темные сосновые стволы, высохшие на корню. «Как кресты на кладбище», — промелькнуло в голове.

Вдруг всплыло в памяти вьетнамское прошлое, когда они с подразделением «химиков» обследовали выжженные американскими вояками деревни, отравленные химией джунгли. Пожухшие, пожелтевшие листья пальм, каких-то неведомых ему растений, и земля, устланная желтогрязной травой. Все вокруг желтое, коричневое, черное — других цветов нет. И запах тоже один — запах разлагающихся трупов. Сожженные до тла жилища крестьян, обугленные трупы везде: и у порога жилищ, и просто на желтом, запятнанном какими-то нечистотами песке. Его тогда стошнило: ни противогаз, ни специальные респираторные маски запах не убивали. И жара, духота такая, что терпеть было невмочь: в костюме химзащиты в ступнях хлюпала вода, пить хотелось постоянно. «Химики» работали быстро, но водителю БМП Василию казалось, что время тянется так медленно, как никогда в жизни. Зачем понадобилось американцам, живущим на другом континенте, убивать простых крестьян в глуши этих джунглей, выжигать химией джунгли со всей водившейся там живностью? Задавался вопросом Василий тогда, вдыхая зловонный, нагретый до кипения воздух; и сейчас не находился на него ответ. Недавно прочитал в газетах, что заключен мир между американцами и Вьетнамом. Наконец-то!

Удивило то, что американскому госсекретарю Киссинджеру прочат премию мира за то, что подписал от имени Соединенных Штатов Америки мирный договор с Вьетнамом. Вот только позавчера прочитал в газете такую новость. Роились, путались мысли в голове: выжженные деревни, миллионы убитых американцами мирных вьетнамцев, разлагающиеся трупы людей, животных. Погибшие мирные жители Вьетнама ведь не угрожали стране-агрессору, они погибли у себя дома — не в Америке. «Не в Америке! — закричал Василий и поддал газу. — Они были сожжены в своем доме, не в Америке!!!» — лицо Василия перекосила страшная гримаса. Он все жал на гашетку. Ответит ли кто-то за те зверства? Тут он подумал о себе, о том, что именно после той «командировки» нервы будто оголились, он теперь смотрел на мир другими, «отравленными» глазами. А спят ли спокойно те, кто жег, убивал, травил женщин и детей в далеком Вьетнаме? А не будут ли сниться кошмарные сны господину из Америки — Киссинджеру, лауреату Нобелевской премии мира? Позволит ли ему совесть смотреть в глаза людям, не сгорая от чувства вины, от стыда? «Нет! — закричал Василий, сцепив зубы. — Его не задушат совесть и стыд — у господина Киссинджера их просто нет!»

Летели комья снега, тужился от непомерной нагрузки мотор. Только водитель сидел неподвижно с каменным лицом, будто ничего не замечал вокруг. Огромная птица вылетела из-под снега, затем другая, третья. Василий притормозил, вглядываясь в окно. Один глухарь сел прямо на краю гривы на самую вершину разложистой лиственницы. Сквозь голые ветви глухарь был виден со всех сторон. Рванув рычаги, Василий направил машину к сосне. Глухарь не взлетал. Все внимание его было поглощено рокочущей машиной. Василий остановил «газушку», выполз из двери, стараясь не упускать из виду птицу. Двигатель продолжал работать. Василий знал, что таким образом глухарь, все внимание которого обращено на машину, позволит подойти на верный выстрел. И вот глухарь уже на мушке. Выстрел — и птица, кувыркаясь, зацепляя на ходу ветки и при этом роняя шапки снега, упала недалеко от охотника. Василий поднял огромного глухаря, отряхнул его от снега и быстро зашагал в сторону машины по уже протоптанному следу.

«Газушка», натужно преодолевая намети под гривой, все же ползла вверх, в лес. Василий вел машину по направлению полета вспугнутых глухарей. С трудом маневрируя среди сосен, он все же успевал вертеть головой в разные стороны, отыскивая птиц. Для этого он даже окно открыл. И вот он заметил глухаря, усевшегося на толстой ветке прямо в середине кроны дерева, видимо, полагая, что он не виден. Выстрел прогремел прямо из кабины. И этот глухарь свалился в снег. Тяжело дыша, Василий подбежал к еще живой птице. Глухарь метался на месте, пятная снег красными разводами. Азарт овладел охотником: у него дрожали руки, глаза бегали так, словно он что-то воровал, сердце билось гулко и часто, дыхание сбивалось от натуги страсти.

Третьего глухаря Василий не нашел, как ни кружил он вокруг одной сосны, потом другой. Василий, оступаясь или запинаясь о скрытые под рыхлым снегом коряжины, падал, вставал и снова брел дальше, разгребая снег ногами, сжимая в руках холодное ружье. Он выбрался на свой след, шатаясь, подошел к машине, отряхнулся, влез в небольшую дверь «газушки», нажал на газ, потянул рычаги. Выбравшись на болото, он поставил «газушку» по направлению к ручью. Снова достал спирт, привычным движением плеснул в кружку, выпил залпом, запил водой, закусил краюхой хлеба. Тушенку доставать не стал. Машина тронулась каким-то судорожным рывком и побежала вдоль гривы. Вдруг снег впереди, перед самой машиной, вздыбился, распадаясь на снежную пыль. Вылетели несколько глухарей. Василий резко дернул ручку, и «газушка» послушно повернула. Один глухарь сел на сухару под гривой на самом виду. Выстрел — и еще одна птица свалилась замертво, потом следующий, а за ним еще…

Василий, выскакивая из машины после очередного выстрела, сначала падал в снег, поднимался, отряхивался, бежал на ненадежных уже ногах, проторяя в снегу неровный след; снова падал, хватал жадно птицу; тащил ее кровавым волоком в машину. Варежки он уже не надевал, холод не ощущался. Вот еще два глухаря потянули в сторону насыпи… Движимый азартом, Василий выжал газ, что называется, «до полика». Уже забылись слова Юлия Семеновича об опасности, подстерегающей у насыпи. Машина натужно ползла по наметенному снегу, теряя скорость, и в конце концов увязла. Василий сдал назад, чтобы взять разгон. Если бы он хоть мельком глянул туда, то увидел бы обрезанный край обрушенного снега и оголенную воду, но он смотрел только вперед — туда, куда улетели глухари. «Газушка» мягко сползла назад; вдруг резко накренившись, опрокинулась на бок. В открытое окно быстро набиралась вода… Василий судорожно пытался нашарить ручку дверки, чтобы открыть, чтобы выскочить из кабины, но что-то мешало. Это тушки убитых глухарей, скатившиеся к дверке, закрыли подступы к спасительной ручке. Терялись секунды, мгновения, а за ними — жизнь.