Сначала незаметно стал уходить свет, ветер совсем угомонился, унялись снеговые заверти. Снежная белизна медленно поглощалась надвигающимися сумерками, все вокруг напитывалось плотной синевой, вытесняя остатки света. Небо очистилось, появились вычищенные до блеска звезды, выкатилась неполная, скошенной половинкой, желтоликая луна. Она становилась все ярче. Мелькая меж бегущих назад сосен, она оставалась на одном месте, и Тэранго завороженно смотрел на нее. Местами она пропадала, укрываясь за густой стеной леса, потом снова появлялась в полную свою ясную силу, то, вдруг задрожав меж кедров, затухала, а то снова вспыхивала желтым глазом, ярким белым лоскутом со лба белого медведя. Тэранго невольно потрогал то место, где под малицей хранились очки в нагрудном кармане рубашки. Он почувствовал их там — у сердца — и улыбнулся широкой улыбкой. Олени бежали быстро по следу, оставленному Демьяновой нартой. Предвосхищение встречи с Демьяном, а в большей степени — с Акулиной, наполнило его душу щемящим теплом. Ему являлось лицо Акулины — светлое и приветливое, он начал уже представлять себе, как он будет подбирать слова, чтобы выразить то, что намерен ей сказать. Как, наверное, будет она смущенно укрывать лицо платком, пытаясь скрыть свои чувства, как… Дальше не мог заглянуть Тэранго, дальше не хватало его предвидения.

Встревоженные среди ночи собаки залаяли оголтело и яростно. Из новой избы, поблескивающей в лунном свете светлым срубом, вышел Демьян в наспех наброшенной малице и в валенках-обрубышах на босую ногу. Он прикрикнул на собак, и они смолкли.

— Тэранго, Захар, — радостно воскликнул он. — Я уже вас жду с дня на день, Галактион Николаевич тоже ждет. Мы молились богам, чтобы они были милостивы к вам, чтобы духи земли нашей не чинили бы вам препятствий в пути. Я знаю, что путь ваш был нелегок.

— Здравствуй, Демьян. Да, путь наш был нелегок, но все трудности не превышали сил наших, вот мы и здесь, — ответил Тэранго, попавший в объятия хозяина стойбища.

— Говоришь, что ждешь нас с дня на день, — удивленно восклицал Захар, — откуда знал, что приедем? Писем я тебе не слал, — он широко улыбнулся, — давно не виделись, — шагнул он навстречу раскинувшему в стороны руки Демьяну.

— Давно не виделись, давно, — подтвердил Демьян, обнимая родственника, — а ждем с дня на день потому, что реки сковало льдом, путь олений уже набит от самого болота. Проходите в дом, чай пить будем, — Демьян помог занести в дом поклажу гостей.

В избе их встречал Галактион.

— Тэранго, великий шаман! — воскликнул он. — Я знал, что мы с тобой встретимся. Ты не мог пройти мимо нашего очага.

— Ты неисправим, Галактион, — сделал удивленно-снисходительное лицо Тэранго, — ну ты-то знаешь, что я не шаман.

— Я знаю, друг, что боги небесные, боги земные наделили тебя силой невероятной, способностями непревзойденными, — Галактион усадил гостя рядом с собой.

Жена Демьяна налила гостям чаю, настрогала в большую миску мороженого тайменя. Даже по кружке бражки нашлось, к большой радости мужчин. Потом уже в разговоре выяснилось, что жена Демьяна спрятала от Галактиона бражку. Ему же сказала, что кончилась.

— Умная у тебя жена, — весело, даже с какой-то бравадой сказал Галактион, увидев бражку. — А я и вправду поверил, что кончилась.

— Ты уж, Галактион Николаевич, не сердись на меня, — отозвалась жена Демьяна игриво, — от тебя бы не спрятала — так сейчас бы кисель пили.

Тихо отворилась дверь, и вошла Акулина в яркой малице и цветастом платке. Остановилась у порога, опустив долу глаза.

— Здравствуй, Тэранго, — тихо сказала она, подняв влажные глаза на гостя. И все заметили, что голос ее дрогнул. — Петявола, Захар, — посмотрела она в сторону Захара.

Тэранго встал из-за стола навстречу ей. Ему захотелось крепко-крепко обнять ее, прижать к своей груди, почувствовать тепло ее, и он сделал невольное движение, но Акулина чуть отпрянула, подав ему руку. Дольше возможного удерживал Тэранго ее руку, глядя в глаза, и прошептал тихо, чтобы только ее ушей коснулись слова: «Я скучал по тебе, я часто думал о тебе». — «Я тоже», — услышал он в ответ, но так тихо, что слова долетели только до его ушей: не дала она им такой силы, чтобы по всей избе разлетелись.

До самого утра не смолкала беседа за столом. Нашлось бражки и по второй, и по третьей кружке. Галактион не переставал хвалить жену Демьяна, приговаривая, что все женщины, живущие в далекой тундре и в здешних таежных урманах, должны учиться мудрости у нее. Акулина села напротив Тэранго, осмелев, спрашивала его о трудностях, которые встретили в пути. Как же, такая метель вчера была, что даже из дому не выходили. Собаки и то пролежали весь день, заметенные снегом. Тэранго, когда бражка развязала всем языки и когда уже никто не мог слышать его слов, признался Акулине, как часто вспоминал ее — каждый раз, когда доставал табак из кисета, расшитого ее руками; как спасали от холода носки, связанные ею. И сейчас они греют его. Каждый выискивал слова, предназначавшиеся только его ушам. Беседа шла на разных языках: между собой Демьян с Галактионом перекидывались на селькупском; Акулина с Тэранго разговаривали на русском, хоть иногда в запале Тэранго выдавал темпераментную тираду на ненецком, и Акулина, казалось, все понимала; Захар с Евдокией о чем-то увлеченно беседовали на хантыйском.

Галактион настойчиво пытался обратить внимание Тэранго на себя, ему хотелось поведать о том, что Демьян помирился с шаманом Карсавиным. И он смог-таки отвлечь на какое-то мгновение Тэранго, пока Акулина помогала Евдокии. Галактион тихо возрадовался возможности возвестить о великом примирении.

— Помирились Демьян с Карсавиным, — выпалил он, боясь, что кто-нибудь помешает сообщить такую весть.

— Это хорошо, что Демьян помирился с шаманом. Вражда съедает душу, лишает человека разума, затмевает солнце, свет, надежду. А человеку без света и надежды нельзя, — ответил Тэранго.

— Да, — подтвердил Галактион, — с соседями нужно жить в мире. Сам Карсавин приезжал. Вместе ездили к святому месту, на святую гору поднимались. Сказал Карсавин, что духи подсказали ему правильный путь.

Долетело до ушей Тэранго и то, что Кузьма уже настолько здоров, что приезжал в гости к Демьяну и даже помогал в строительстве дома. Он-то и поспособствовал примирению с шаманом, он-то и настоял на посещении святой горы.

Вдруг снова появилось острое, даже почти непреодолимое желание обнять сидящую напротив женщину, внимательно слушающую его, скромно отвечающую на какие-то, как казалось ему, совершенно ничего не значащие вопросы. Он уже и не помнил, о чем так долго беседовали, но щемящее чувство нежности и теплоты разливалось по всему телу. Он встал из-за стола, как бы невзначай проведя глазами в сторону двери. Акулина, уловив еле заметный кивок, тоже встала и вышла следом за Тэранго.

Уже занималось утро, уже возрождалось солнце нового дня. Он резко повернулся к Акулине и обнял ее; и она прильнула к нему так нежно и трепетно, что у Тэранго чуть не подкосились ноги. Как он ждал ее ответа, как томился неопределенностью!

— Я хотел тебе сказать, Акулина… — Тэранго не находил каких-то главных слов. Ему казались все они пустыми и ничего не значащими. Разве можно объяснить словами те чувства, которыми он был охвачен в этот миг? И он продолжил с дрожью в голосе: — Ты поедешь со мной в мой дом? Я хочу, чтобы ты стала хозяйкой моего дома…

Повисла тишина. Время возникшей недолгой паузы для Тэранго показалось вечностью.

— Я хочу быть хозяйкой твоего дома, — ответила она, прижав голову к его плечу.

Она вдруг подумала, что, наверное, напрасно ответила так сразу, без раздумий; ей вдруг показалось, что надо было бы хоть немного потянуть с ответом, а то получалось, что она вроде как уже давно так решила, что вопрос ее не застал врасплох. Не позволила себя поуговаривать, поупрашивать. Почему-то вспомнилась молодость, как трижды приходил в избу к родителям ее будущий муж, прежде чем заговорить с ней, хоть и виделись уже раньше. Прежде чем свататься, приезжал на смотрины. Как так получилось сейчас? «И голова моя уже прижата к Тэранго, и руки его уже приятным теплом греют плечи. Он точно шаман…» — обдало жаром. Она зажмурилась крепко, чуть шевельнулась, будто хотела ощутить себя — не сон ли.

За спиной противно скрипнула дверь, но Акулина не шевельнулась, и Тэранго не убрал руки. Послышались характерное покашливание, чирк спички, потянуло серным духом, а затем и папиросным дымом.

— Увезешь Акулину к себе? — спросил Галактион, будто подслушал разговор.

— Увезу. Я всю дорогу о ней думал, — сказал Тэранго твердо и повернул голову в сторону друга. Акулина даже не шевельнулась, только сильнее прижалась к Тэранго. — Мы уже обо всем поговорили, — и он повернул Акулину лицом к себе. — Верно, Акулина? — спросил он ее.

— Да, мы так решили: ему нужна хозяйка в доме, а мне без мужчины тоже тяжело, ты должен понять нас, — она будто искала оправдания своему поступку, будто себя убеждала, будто искала в нем поддержки и благословения.

— Правильно решили, — как-то буднично сказал Галактион, попыхивая папиросой, — тяжело одному жить. Я вон остался без старухи, так хоть волком вой.

— Тяжело одному, — поддержал разговор Тэранго. — Не было бы сестры, мне бы и чум некому было бы поставить, пришлось бы с сыном жить, как старику какому-то бездомному и немощному.

Галактион подступился поближе к Акулине и Тэранго, так и продолжавшим стоять, прижавшись друг к другу.

— Как не тяжело. Поговорить не с кем. За день, бывает, губ не разомкнешь, зубы когда-нибудь срастутся. А старуха была… Ну поругаемся когда — не без того… Была бы она живая, пусть бы ругалась, я ей и слова бы не ответил… Вот ты как-то говорил, что все на ниточке держится: и душа человека, и жизнь его, и луна… — обратился он к своему другу, — так оно и есть, Тэранго — все на ниточке… — закончил Галактион и выбросил потухший окурок, плюнул громко в снег не то с расстройства, вызванного воспоминаниями, не то сплюнул горечь после выкуренного табака.

Уже взявшись за ручку двери, вдруг спросил:

— Ты очки-то хоть купил?

— Купил… Двое, — Тэранго хотелось подчеркнуть свою практичность, что не зря мотался в такую даль.

Галактион зашел в избу.

Акулина повернула лицо к Тэранго.

— И наше счастье тоже на тонкой ниточке? — спросила она тихим голосом.

— Да, Акулина, все на свете на тонком держится.

Еще плотнее прижалась Акулина к Тэранго. Помолчали.

— Я был в Нижневартовске, — продолжил Тэранго, — и удивился, что там люди этого не понимают. Так живут, будто все у них кожаными ремнями связано, будто каждому человеку боги по несколько жизней дали, будто им кто-то новую землю пообещал. Как слепые живут, как глухие, как безумные. Не догадываются даже, как близко к краю подошли…

— Страшно же так жить, — прошептала Акулина, еще сильнее прижавшись к Тэранго.

— Страшно, но они не ведают никакого страха ни перед духами земли своей, ни перед будущим своим и детей своих; они законов простых человеческих не почитают… а может, и нет у них никаких законов?