Как и большинство людей, привыкших полагаться только на себя, Тэранго еще раз проверил свою поклажу.

Арсений, старый одноглазый шаман, самолично приехал проводить в дальнюю дорогу Тэранго. Он, раскуривая свою трубку с длинным прямым мундштуком, смотрел за приготовлениями к отъезду. Захар с Данилой помогали гостю запрячь оленей, снарядили также нарту для Захара.

— Я пришел проводить в долгую дорогу великого шамана, пришедшего из далекой тундры, где ягельные пастбища раскинулись от края до края, где олени собираются в бесчисленные стада, где на зиму солнце прячется под землю. Пусть на пути твоем встречаются только добрые люди. Пусть путь твой пролегает там, где есть ягель для оленей, пусть трудности, которые встретятся, не превышали бы сил твоих.

— Я благодарен тебе, великий шаман своего народа, я благодарен всем, кто приютил меня, дал мне крышу над головой, всем людям хочу поклониться, которые встретились мне на пути. Я рад, что духи земли вашей были благосклонны ко мне.

— Добрым людям мы всегда рады, — Арсений рассматривал новую нарту гостя. — Нарту сам делал?

— Захар помогал. Как без помощи?

— Вижу, что не по-нашему сделана. Шибко легкой кажется, — Арсений потрогал нарту, будто пробовал на прочность. — Хорошо сработал. Пусть легким покажется путь, — он понизил голос, поднял косматую непокрытую голову и посмотрел пристально вдаль.

Долго стоял Арсений неподвижно, будто старался предвидеть все, что ждет в пути Тэранго, будто сам мысленно унесся вдаль, будто растворился в белой мгле. Волосы его то взметались посеребренным холодным пламенем, то бесформенно улегались космами, скрывая лицо. За его спиной на пригорке молча стояли дети, женщины в цветных малицах.

— О боги, о духи лесные, будьте благосклонны к нашему другу! — шаман вдруг вскинул руки к небу.

Арсений развернулся, поправил непослушные пряди волос, подошел вплотную к Тэранго, приобнял его за плечи:

— Эти олени твои, это дар от наших людей. Так мы решили. Ты наш гость, ты великий шаман, хоть и не ведаешь пока о том. Потом придет озарение, потом душа твоя примет небесное посвящение, придет время, и духи твоей земли подарят тебе священный бубен. Твои песни еще впереди. Сделаешь так, как повелят тебе твои боги, — и посмотрел пронзительно глазом так, словно в душу заглянул.

— Я сделаю так, как повелят духи моей земли, — пообещал Тэранго, не смея хоть словом, хоть жестом возразить Арсению.

— Вотща йухэтти, — хрипловато выдавил Арсений задумчиво, но, уловив вопросительный взгляд Тэранго, сказал на русском: — Я говорю: когда-нибудь встретимся.

— Встретимся, — ответил утвердительно Тэранго и тут же подумал о том, что не суждено, скорее всего, им встретиться уже на этой земле, где солнце властвует между землей и небом. На луну вместе смотреть будут; не только взоры, но и мысли встречаться будут там, на небесном светиле. Ему вдруг пришло в голову, что, возможно, оттого и светится луна, что питается взорами людскими. Вот смотрят все в одну точку на небе, и напитывается это место светом; а, спускаясь в нижний мир, свечением очей живых освещаются тропинки, по которым ходят те, кто покинул мир солнечного света. Такая догадка показалась ему очень даже допустимой. Ему захотелось поделиться своими мыслями с великим шаманом. Но, вернувшись в действительность, он увидел только спину да развевающиеся седые волосы Арсения, поднимавшегося по тропинке к избам, которые отсюда, снизу, обозначались только своими снежными крышами.

Сбежали плотной стайкой дети Захаровы и Даниловы, спустились женщины, поскальзывая мелким шагом с горки. Захар прижал к груди жену, прихватив заодно и детей, прильнувших к мамкиному подолу.

— Кушалана ат шавилайн, — прошептала жена тихо. — Пусть охраняют вас хозяева нашей земли! — громко сказала она на русском, обращаясь к Тэранго.

— Пусть охраняют вас хозяева нашей земли, — сказала жена Данилы.

— Я буду всегда помнить вашу доброту. Я расскажу своим родичам, какие хорошие люди встретились мне, — ответил Тэранго.

Нарта Захара уже скользила вниз к укрытой снегом реке. Тэранго достал медвежий клык, выбеленный временем. «Теплый, — шепнул он тихо. — Белый-белый, без тени серого. Все будет хорошо», — и тронул хореем оленей. Они резво взяли с места.

Олени бежали бодро по натоптанной дороге. Этот олений путь был известен и Тэранго. Он вместе с Захаром и Данилой уже несколько раз был на озере. Сети поставили, когда лед был еще тонок. Много рыбы попадало сначала, потом с каждым разом улов становился меньше. Его друзья поясняли это наступлением «глухой зимы». Для Тэранго это не было открытием: он и сам иногда ставил сети зимой и знал, что уловы всегда сокращаются по мере того, как крепчают морозы, — зима, как говорят меж собой рыбаки, «усыпляет» рыбу.

Слева осталась изба браконьеров, уже знакомая Тэранго. Захар даже не повернулся в ее сторону. Тэранго же проводил ее долгим взглядом, вспомнив ту встречу с браконьерами. Возникли в памяти заросшее, бородатое и оттого темное лицо человека, прятавшего в мешок ондатровые шкурки, обидные слова долговязого, потом следившего за ним в городе. Уже убежала назад изба, уже не стало ее видно, и Тэранго захотелось избавиться от этих воспоминаний, которым, как он теперь понял, нет необходимости придавать значение. За болотом, на котором садился вертолет, дорога уходила левее, недалеко от этого места попался в капкан тот медведь, а дальше, углубившись в лес, под самой гривой Захар остановился. Тэранго тоже сошел с нарты, взяв в руки приготовленный лоскут белой материи. Достав три пятака, он завязал их по углам лоскута, а потом повязал его на священную березу, на которой уже развевались разноцветные ленты, белые лоскуты жертвенной ткани. Захар тоже повязал жертвенную ткань. Они обошли трижды вокруг березы по солнцу, протаптывая новый снег, обновляя уже заметенные следы. Каждый раз по дороге на рыбалку останавливались они у священного места и всякий раз возвращались с озера с уловом. Духи земли с благодарностью принимали жертвы. Много лет на этом месте проводились заклания жертвенных оленей весной, когда начинала подниматься трава, появлялись гуси, прилетали утки, чтобы была добычливой охота, чтобы нерестилась рыба, чтобы зверь водился в тайге, чтобы нарождались оленята, чтобы духи земли не гневались.

Обошел трижды вокруг священного дерева по солнцу Захар. За ним следом Тэранго повторял все в точности.

Задрожал над костром чайник, выпуская из носика тугую струю густого пара. Захар, оглядываясь на санный след, грустно произнес:

— Чаю попьем.

— Попьем, — согласился Тэранго.

— Они, — махнул рукой Захар в сторону браконьерской избы, — прилетают как раз в такое время, когда мы обряд вознесения жертвы проводим. Вот мы и стали молиться в другом месте. Просили же их перенести избушку в другой урий, подальше от святого места. Но они и слушать не захотели: не ваше, говорят, это дело — указывать нам, где избы строить.

Захар глубоко вздохнул: не смог о своем наболевшем не вспомнить. Ему хотелось пожалиться на этих людей, не имеющих души, нарушающих законы его предков. Он не находил пока способов защитить свою землю, свою реку, святые места, которым поклонялись и деды его, и прадеды. Он вдруг подумал, что если не остановить этих людей, то духи земли могут отвернуться от людей, живущих на берегах его реки. И тогда охотники собьются с известных звериных тропинок, а женщины потеряют родовой рисунок, и бисер из-под иголок разбежится, как попало. Наступит хаос и неразбериха…

— В этом месте тропа мохнатого старика проходит, — продолжил Захар, — они приманку и сваливают здесь — рыбу тухлую. Приехали как-то, а тут такая вонь стоит… как духи не обидятся? А сказать ничего нельзя. У них вертолет, у них — сила.

— Я знаю их, — сказал Тэранго, — они не понимают слов, жадность законопатила им уши.

— Много от них терпим: разогнали зверя, постреляли дичь. Мы заметили, что стала изменять нам удача в охоте, рыбалке. Даже олени начали пропадать бесследно.

— Их уже наказали духи земли, — сказал Тэранго.

— Их еще мохнатый старик должен был наказать, но у него от боли голова повернулась в другую сторону. А то, что уволили этого толстого, я знаю, и что разогнали его шайку — тоже. Но мы боимся того, что другие придут. Дорожка-то уже натоптана. Многие побывали в их избе, — Захар стряхнул снег с нарты.

На берегу озера он остановился. Свою упряжку Тэранго притормозил рядом. Олени заозирались по сторонам, узнавая привычные очертания берегов, стали хватать снег.

— Пить захотели? Вам уже и перекусить пора, да и нам тоже, — Захар потрепал шею оленя, что стоял рядом с ним. — На той стороне ягель хороший, — повернулся он к Тэранго.

— Я знаю, я там ночевал, — ответил он, вглядываясь вдаль.

Перед ними распростерлось, подобно белому листу, озеро, темной линией неведомо кем окраеванное. Там, где линия была пожирнее, где угадывалась даже с такого расстояния возвышенность, ночевал Тэранго весной, там расстался он с Демьяном, там он принес в жертву гуся. «Там мое священное место», — подумал он.

— Это озеро священное, — сказал вдруг Захар, прервав поток мыслей Тэранго.

Олени сами остановились перед рукотворными сугробами, уже припорошенными снегом. Горка снега и ледяного крошева обычно росла с каждым разом, когда рыбаки выгребали из лунки колотый пешней лед. Теперь эти ледяные горки присыпало снегом. Тут же стояла воткнутая в лед пешня, лопата и наброшенная на кол веревка для протаскивания сети.

— Та-а-к, прямо к сетям пришли, — протянул Захар, — привыкли ходить по своему следу.

— Да, олени любят ходить по своим следам, — подтвердил Тэранго.

Пока Захар с Тэранго долбили лунки, вычищали их от мелкого ледяного крошева, медленно вытаскивали сеть, стряхивая с них наросший ржавый ил, выпутывали щук, олени отдыхали, улегшись на снегу.

— Демьяну щук привезем, я думаю, не откажется, — Захар, попыхивая папиросой, ловко выпутывал очередную щуку. Выпутав рыбину, он отбрасывал ее подальше от полыньи. Вот уже несколько больших щук подпрыгивают, будто пытаясь освободиться от налипшего снега.

— Он будет рад, семья у него большая, — согласился Тэранго.

Захар аккуратно складывал сеть на расчищенную от снега площадку рядом с полыньей: выпутает очередную щуку, расправит сеть, уложит поплавки к поплавкам, грузила к грузилам. «Все, как и мы, делает», — подумал Тэранго. Вот и сеть закончилась.

— Присмотри за сетью, — коротко сказал Захар, а сам ушел к дальней лунке, из которой торчала тычка.

Сеть с легким шелестением уходила в воду виток за витком. Только изредка приходилось Тэранго поправлять, когда ячея сети зацеплялась за вмерзшую льдинку у проруби. Захар отвязал веревку от сети, начал ловко сматывать ее на локоть; набросил смерзшиеся витки на ручку пешни.

— На обратном пути проверю, — сказал он.

Олени, привыкшие ходить по натоптанному маршруту от дома до места рыбалки и обратно, заупрямились, не изъявляя желания идти вперед по нетронутому снегу, то и дело пытаясь повернуть на свой след. Захар спешился, достал хлеба из сумки, покормил оленей, что-то пошептал вожаку на ухо, взял его под уздцы и повел по направлению к дальнему берегу. Нужно было показать вожаку, что дальше привычной дороги не будет. Через какое-то время каюр, уверовав, что надоумил оленей, сел в нарту, но вожак упрямо попытался повернуть назад. Здесь понадобилось умение, и Захар умело и настойчиво хореем поправил вожака. Тот, недовольно фыркнув, повернул в другую сторону, но и с этой стороны почувствовал тычок хореем. Повиляв, наконец-то след нарты выровнялся и олени побежали, набирая ход, ощущая под копытами ледяную твердь.

Вышли к берегу. Олени тут же зарылись в снег чуть не под брюхо. Преодолев околобереговые снежные наверти, вошли в сосновый бор, где снега было гораздо меньше. Отдышавшись, олени начали копытить, разгребая рыхлый снег.

— Учуяли ягель, — Захар в стороне от нарты ногой растолкал снег, поставил в углубление мешок с рыбой. — Нам тоже нужно поесть, — сказал он, кивнув на оленей. — Заночуем здесь.

Пока Тэранго разводил костер, Захар выстрогал две палочки из березы. Краем глаза видел Тэранго, как подошел Захар к низким березкам, росшим на краю гривы кустом, как потрогал рукой молодую темную кору; краем уха услышал он тихий шепот. И только потом срезал ножом нужную ветку, выстрогал из нее две палочки. На снегу распластал щуку поменьше, приготовил для запекания на костре. С подветренной стороны он воткнул заостренный конец в мох так, чтобы куски рыбы получали достаточно тепла; нарезал хлеба, достал из берестяного туеска приготовленное женой лосиное мясо. Тэранго же занялся чаем: набил с горкой снега в видавший виды медный чайник, приобретший стойкий цвет сажи; повесил его над костром.

Пока шипел чайник, выдавливая из себя густой пар, пока суетился вокруг костра Захар, выискивая место без дыма, Тэранго принес несколько охапок сосновых лап, выстелил ими место, вытоптанное в снегу. Темень уже давно сомкнулась над сосновыми кронами: легко кружили снежинки в огненных отблесках щедрого на тепло и свет костра, все убыстряя свой танец. Кружил надоедливый дым, выедая глаза своей горечью.

— Завтра, однако, забуранит, — сказал Захар.

— Да-а-а, — протянул Тэранго, — мотается дым, как собачий хвост.

— Ничего, я уже бывал у Демьяна, дорогу найдем. Нам главное через болото пройти, а там за гривами след Демьяна должен быть, он на ручье мордушки ставит, а краем бора — капканы на соболя.

— Болото плохое, живуны везде, олени не пойдут, — задумчиво произнес Тэранго, — обходить придется.

— Далеко обходить будем, под самой гривой, — согласился Захар.

Краем болота, вдоль лесной каймы, именно там, где нужно идти, чтобы не сбиться, чтобы не потерять хоть какие-то ориентиры, образовались глубокие снежные надувы. Захар пытался направить оленей через болото. Так-то и направление не потеряешь — иди супротив ветра, и даже путь сократишь. Но олени, почуяв мягкое и зыбкое под копытами, отказывались идти, словно чуяли опасность. Захар умом понимал, что болото это не топкое и опасности никакой нет, но то он знал, а оленям не втемяшишь: они живут своим умом.

Различить что-либо в этой белой пелене было совершенно невозможно: сплошная заметь окружила путников, словно обняла плотным покрывалом. Полагаясь лишь на свое почти звериное чутье, Захар направлял оленей вперед. Они, постоянно поматывая головами и встряхивая налипающий снег, брели совсем нерезвым шагом. Олени шли тяжело, утопая в снегу под самое брюхо, шли шагом. И, когда передняя упряжка останавливалась, а олени, тяжело дыша, начинали жадно хватать снег, вперед выходила нарта, шедшая вслед, чтобы протаптывать дорогу. Менялись часто. Лишь только приблизившись к гриве на короткое расстояние или в редкие мгновения, когда ветер утихал, прорывались очертания нависающих крон вековых сосен. Звук едва ли улетал дальше нескольких шагов, уносимый ветром и гасимый плотной пеленой стелящегося снега. Захар прикрикнул на оленей, но голос его увяз в круговерти. Снова он попытался направить оленей через болото. На этот раз они послушно побрели в дремучую непроглядную заверть. Поравнялся Тэранго.

— Тут болото уже твердое! — крикнул ему Захар.

— И снег на чистом месте не такой глубокий.

Тэранго направил свою упряжку в белую мглу, Захар пристроился вслед.

Резвее взяли олени, каюры, сгорбившись, отвернули мокрые лица от встречного ветра. Только редкое хорканье вожака напоминало Тэранго о том, что мир вокруг не исчез и что в этой снежной круговерти, где не видно границы между землей и небом, он не один. «Вот так когда-то спутал пути земные и небесные великий шаман Абчи, вот так и уходят люди в небесные пределы», — думал Тэранго. Долго шли встречь ветру и напору секущего снега. Вдруг он почувствовал, что ветер утих, не так больно сечет снежная крупа, показалась низкая корявая сосенка, потом другая. Тэранго придержал оленей. Они с готовностью остановились и тут же начали хватать снег.

— Устали олени, — подъехал вплотную Захар.

— Устали… Мы перешли через болото. Дальше ты иди вперед. Ты знаешь дорогу, — ответил Тэранго, вытирая теплой ладошкой мокрое лицо.

— Сейчас поднимемся на высокую гриву — там ягель хороший, там и отдохнем.

— Чаю охота, — поддержал друга Тэранго.

Захар тронул вожака хореем, и тот нехотя натянул кожаную шлею, нарты бесшумно заскользили по снегу.