Прижалось солнце к самой линии, граничащей с небом, по самой спине земли, по самому ягелю катится где-то там, далеко, на недоступных пастбищах, огненный шар — золотая нарта; не успевает за короткое время согреть землю. Длинные тени вытянулись от чумов в сторону морского берега, где обитают белые медведи, водятся жирные тюлени, где ледяные брызги от разбивающихся о камни волн уже сковались первыми морозами. Улетели перелетные птицы. Тихо и незаметно, без лишнего шума покинули пределы северной тундры утки, кулики. Гуси долго сбивались в бесчисленные стаи, выстраиваясь ровными рядами, и клин за клином отправлялись в дальний путь, оглашая тундру гортанным гоготанием. Последними из всех перелетных птиц отправились в сторону полуденного солнца гордые лебеди.

Наступила долгая тягучая тишина. Тундра покрылась снежной запорошью — тонкой до прозрачности. Еще не сравняло кочки, еще видна местами трава, еще легко ходить по снежной пороше без лыж. Радуются первому снегу дети. Мужчины стали деловитей: они часто поглядывают в сторону полуденного солнца, будто всматриваются в будущее, будто предугадывают предстоящее каслание, сопряженное с большими трудностями. Целыми днями они заняты починкой нарт, пополнением продуктовых запасов; приводят в порядок домашнюю утварь. Женщины складывают в мешки, в коробки ненужную летнюю одежду, посуду, детские игрушки; вечерами у керосиновых ламп чинят зимние малицы, кисы, детские теплые шубки. Все напоминает о приближающемся каслании на юг, к самой границе с тайгой.

Наступил месяц сырей — месяц гона, месяц хоров. Взволновалось стадо, захоркали быки, сошлись они в многочисленных поединках, заволновались важенки.

Подвигается время к началу нового сезона, сезона морозов, вьюг и долгой ночи. Сковало первым, еще непрочным льдом Большую реку, ждут мужчины, когда можно будет завести сети под тонкий лед, чтобы пополнить запасы жирной нельмой, прибавить свежей рыбы к уже добытой в месяц опавших листьев нгэрёй, когда в реку с моря зашло много омуля.

Стало больше забот и в чуме Аули. Сестра его все хлопочет вокруг чума, не сидится ей на месте: каждой мелочи нужно свое место определить, а то задует скоро снегом, потом ищи.

— Игрушки пособирала, — обращается она к Зинаиде, снимая меховые варежки. — Им сейчас не до игрушек — снежками бросаются. Потеплело — снег липкий стал. Твой-то старший весь мокрый.

— Ох и сорванцы! Ничего, пусть забавляются — обсушатся вечером, — соглашается Зина. — Надо бы их самих заставить игрушки собирать — пусть знают порядок, — привычно поглаживает округлившийся живот Зинаида.

Она приколола иголку в шитье, посмотрела благодарно на помощницу.

— Попробуй заставь. Ладно, я сама… Шевелится? — спрашивает Надьма и присаживается рядом с Зинаидой, поглядывая на живот.

— Не пойму никак: вроде нет, а порой кажется, будто шевельнется.

— Когда начнет ножками стучать, так не спутаешь. Значит, еще рано.

Закричали дети на улице, заплакала громко девочка.

— Довели все же до слез Альку, — Зинаида смотрит в сторону входа.

— Ох и сорванцы! — Надьма быстро вскакивает на ноги. — Я им сейчас всыплю, — бросает она на ходу и выскакивает на улицу.

Слышен ее звонкий, словно колокольчик, голос. Непонятные фразы долетают до слуха Зинаиды. Многие ненецкие слова она уже выучила, но, когда Надьма торопится, речь ее сливается в непонятную мешанину слов и просто бессмысленных звуков. Перестала плакать Айлю. Громко захохотали мальчишки: видимо, удалось убежать от Надьмы.

Зинаида отставила шитье, набрала в кастрюлю воды из бочки черпаком, поставила на буржуйку, подбросила дров. Сложила в воду приготовленное заранее мясо. Из картонного ящика, что стоял у входа, в котором всегда держалась прохлада, Зинаида извлекла две литровые банки с концентрированным борщом. По ее заказу привез продукты Аули. Список готовила Зинаида, и теперь у них появились банки с борщом, соленья и некоторые другие продукты, которых раньше никто из ненцев не закупал. Вечером приедет Аули. Он заказал борщ. Зинаида поставила банки на столик, протерла их чистой тряпочкой.

Поздно, очень поздно, ближе к полуночи, появились мужчины. Они привезли много рыбы. С мужчинами к Большой реке ездила на своей упряжке и мать Аули. Она помогала мужчинам рыбачить. Сейчас рук не хватает: Николай только вчера вернулся с полуденной стороны, с той стороны, где начинается граница тайги и тундры, куда собирались перегонять на зимние пастбища оленей; искал светлые сосновые боры, где ягеля достаточно, чтобы прокормиться стаду. Сегодня ему предстоит объехать оленье стадо, отогнать выхолощенных быков, чтобы не мешали гону. А то начнут мешаться только, устраивая драки с хорами, быками-производителями. Затянется время гона, а потом и месяц рождения оленят растянется, что для оленеводов нежелательно. Вот об этом только и разговоров между мужчинами. Не все понимает Зинаида — Аули переводит, что успевает. Должна же и жена знать все премудрости оленеводческие.

— Здравствуй, жена, любимая моя, — сказал Аули, заходя в чум.

Он припал на одно колено, приник своей косматой головой к животу Зинаиды. А она погладила его уже слегка седеющие космы, и разлилось приятное тепло в груди и по животу.

— Устал? — спрашивает она мужа. — Когда утром ушел? Я даже не слышала.

— Сейчас время такое — работы много. Рыбы поймали хорошо. Несколько нельм вот такущих попало. Давно такие не ловились. — Аули раскинул руки в стороны и в своем озорном порыве показался Зинаиде мальчишкой.

— Прямо таких? — передразнила его Зинаида.

— Да!!! — громко воскликнул Аули. — Моих рук даже не хватит — они больше, чем размах рук.

— Да верю, верю, — согласилась мягко Зинаида. — Мой руки, садись есть. А я малицу закончила, — похвалилась Зинаида. — Смотри, какой орнамент вышила, — и она поднесла к лицу Аули теплую малицу, вышитую бисером по краю подола.

— О!!! Ты лучшая из женщин! Какой узор, какой орнамент! Как уловила ты наш семейный орнамент, вот этот на лебедей похожий, — Аули отложил малицу в сторону, но так, чтобы вышитый рисунок был виден.

— Надьма мне рассказывала, что лебедь — ваш семейный талисман, она же показала, как правильно вышивать, какие цвета нужно подбирать, это она меня научила, — отвечала Зинаида, ловко наливая в миску наваристый борщ.

— Да, наши женщины всегда этот узор вышивают, это наш родовой орнамент, — Аули погладил малицу.

Вошел Николай — и Аули, не дав тому даже слово произнести громко, не без гордости в голосе сказал:

— Смотри, какой узор на малице вышила моя жена!

— Здравствуй, Зина, — произнес Николай. — Да, очень хороший орнамент. Ты скоро настоящей ненкой станешь, — обратился он к Зинаиде и прошел в чум, присел у самой печки на низкую лавочку.

Он повернулся к Аули.

— Ну, рассказывай, — нетерпеливо обратился к Николаю хозяин чума.

— Следы дикарей нашел, завтра нам предстоит большая работа.

— Там, со стороны лога? — спросил Аули.

— Да, там. Они всегда с той стороны появляются. Наши быки просто бешеными стали — учуяли соперников.

— Ну что ж, завтра отгоним, — сказал Аули. — Они так сразу не подойдут — покружат вокруг. Подсаживайся ближе. Борщу попробуй. Это мне моя жена приготовила, — Аули благодарно посмотрел на Зинаиду.

— От чего-то другого отказался бы, а от борща как откажешься? — он подсел к столу.

Вошла мать Аули, уставшая, с осунувшимся лицом, и Зинаида тут же встала навстречу, взяла из рук отливающую серебром нельму, помогла снять отяжелевшую от мокрого снега одежду. Надьма быстро подошла к маленькому столику, на котором обычно разделывали мясо и рыбу, и начала распластывать рыбину, складывая белые куски в деревянную миску, подсаливая по ходу, посыпая молотым черным перцем.

— С рыбой завтра разберемся, — сказала мать Аули устало.

— Завтра разберемся, — подтвердил Аули. — Устала, мама? — спросил он участливо.

— Маленько есть, — ответила женщина. — Такая пора сейчас, некогда сидеть. Я же понимаю, что мужчинам нужна помощь. Рук на все дела не хватает. Зимой будем отдыхать на новой стоянке, — она подвинулась к столу с женской половины. И перед ней появилась тарелка с красным борщом.

Поели быстро, без лишних разговоров: все устали, всем нужно отдыхать.

И так каждый день для всех находится какая-то работа, каждый занят своим делом. День скукожился, ужался, солнце стало выкатываться совсем ненадолго. А работы не убывало, и все нужно было сделать в срок.

— Мама, а почему солнце не поднимается выше? — спрашивает Айлю у Зинаиды.

— У него мороз силу забрал, скоро оно совсем спрячется, — говорит Зинаида, поглаживая девчушку по голове. — А весной тепло начнет появляться, отогреется солнышко и снова появится всем людям на радость, — как может, так и поясняет малышке Зинаида.

Греет ее то, что и маленькая Айлю, и старшенький Сэйго мамой называют. Она сначала неволилась этой мыслю: как оно будет, признают ли? Не смутятся ли дети, не обдаст ли ее отчаянием и, не дай Бог, душевным холодом? Боялась — не выжгло ли отчаяние и одиночество, так долго владевшее ею, какие-то тонкие и добрые ее качества? А случилось все само собой, естественно и совсем даже непринужденно. Подошла Айлю, подержала ее за подол, подняла кверху глаза и сказала просто — «мама»; и потекли слезы по подбородку сразу так обильно, будто кто из стакана воду плеснул в глаза; защемило так в груди, будто кто утюг горячий на грудь водрузил. А потом отошло, отлегло, оттаяло; что-то досель неизведанное народилось в груди. А за ней и Сэйго — «мама» сказал. А она их сразу доченькой и сыночком назвала.

Несколько раз уже слышала Зинаида незнакомое пока ей слово яра иры. «Почему Иры?» — думала она. Для нее созвучие рождало два женских имени — Яра и Ира. Она спросила у Аули, что означает такое сочетание.

— Яра иры — это первый месяц зимы по-нашему, — пояснил Аули.

— Но ведь первый месяц зимы — декабрь, — хотела возразить Зинаида, — ну а если связывать наступление зимы со снегом, то первым месяцем и вовсе можно считать октябрь.

— Снег еще ни о чем не говорит. Песец только в ноябре становится белым, и гон заканчивается в этот месяц, и быки начинают сбрасывать рога в этот месяц — вот тогда и начинается зима. У ненцев зима начинается в ноябре. В этот месяц, как только гон закончится, мы в сторону полуденного солнца откочевываем. В этот месяц солнце прячется под землю, — поясняет Аули. Должна же знать его жена, когда у ненцев зима начинается.

— Дикарей поедете отгонять? — перевела разговор Зинаида. Долетали до ее уха уже эти слова, когда мужчины между собой беседовали.

— Да, снова дикие олени одолели. Совсем страх потеряли: к самому стаду подходят, с быками нашими уже дерутся. Так могут полстада увести. Сегодня с Колькой и Хойко поедем охотиться на них. В дорогу мяса заготовим, зачем своих оленей изводить? С ночевкой поедем, а может, и не одну ночь охотиться будем, — Аули посмотрел на жену.

— Ну, как нужно, так и поступай, тебе виднее — ты мужчина. Только своих оленей не постреляйте, не перепутайте, — Зинаида сверкнула глазами, улыбнулась.

Она, пока разговаривала с мужем, складывала в матерчатый мешочек свежевыпеченный хлеб, отдельно вяленое мясо, мороженую рыбу.

— Не перепутаем, своих оленей мы знаем в лицо, — засмеялся Аули. — Это русские думают, что все олени похожи. Мы-то своих знаем, — подтвердил Аули и нежно обнял жену, погладил ее живот мягкой и теплой ладонью. — Береги себя, — шепнул на ухо, и она ощутила теплое дыхание.

Почти одновременно вышли из чумов мужчины. Они, не мешкаясь, уложили в нарты все необходимое, взмахнули длинными хореями и скрылись на своих упряжках в снежной круговерти. Собаки, взлаяв громко, тут же притихли. Женщины, проводив взглядом упряжки, спрятались в чумах. Стало тихо.

Мужчины гнали свои упряжки в сторону основного стада. Вот они остановились, достали арканы, приблизились к оленям. Олени, завидев своих хозяев с арканами в руках, заволновались, стадо пришло в движение, но оно уже было окружено: с трех сторон подошли мужчины. Им предстояло отловить несколько важенок, еще готовых к спариванию, и, главное, пару-тройку самцов, которые будут вызывать на бой диких оленей. И такие были в стаде — это крупные и сильные самцы с большими роскошными рогами; самые агрессивные, в бою теряющие рассудок.

Кружат олени, мелькают рога, ноги, мелькают темные, светлые спины, храпят самцы, вздыхают как-то по-женски важенки. Свистят над головой арканы. Ловко набросив петлю на рога крупного самца хора, упираясь в снег ногами, удерживает его Аули, а тот рвется на волю, но опыт оленевода и его сила и ловкость наконец-то усмиряют гарцующего оленя, и он сдается только после того, когда человек сильной рукой берется за его рога. Глаза оленя ворочаются, чуть не вылезая из орбит, отражая крупные звезды. Николай в это время усмиряет очередную важенку. Вот уже пойманы четыре важенки и два больших и сильных быка. Оленеводы ловко привязывают их к нартам, и такой караван из запряженных оленей и привязанных, только что пойманных быков и важенок неспешно и даже как-то нервно, с остановками и резкими рывками, но продвигается в ночь. Впереди идет Хойко, опустив голову, будто чего ищет. Вдруг он поднимает руку. Олени останавливаются.

— Вот следы, туда пошли, — тихо, полушепотом, говорит Хойко.

— Да, следы свежие, за оврагом стоят, наверное, — говорит Аули.

— Ну что, приготовились? — вторит им Николай.

Мужчины достали ружья, зарядили, предварительно сломав стволы и продув от снега.

Спустились в распадок ручья. Следы оленей-дикарей здесь, в глубоком снегу, отпечатались отчетливей.

— Голов сорок — пятьдесят, однако, будет, — сказал Николай.

— Да, с полсотни будет, — согласился Аули.

Поднявшись с распадка на гору в том месте, где заканчивались невысокие ели, мужчины заметили стадо диких оленей. Они, насторожившись, подняли головы, застыли на месте. Олени, слегка поворачивая головами, приглядывались, принюхивались, прислушивались. Дикие олени, конечно же, заметили приближающееся стадо домашних оленей. Это не испугало их, ибо они сами обычно ищут таких встреч. Но тут примешивался другой запах, который они тоже знают, — запах людей; примешивался другой звук — и он тоже был знаком — это легкий шелест скользящих нарт. Вот только в темноте не могли они различить в этом скоплении оленей людей, сопровождавших их. Но запах самок, запах важенок вабил их, притягивал их внимание; только инстинкту теперь подчинялись они, забыв об осторожности.

Аули ловко привязал к рогам самого большого быка крепкий кожаный ремень, насторожил петлю между рогами. Пока Аули ладил петлю, Николай привязал к задней ноге оленя три срощенных аркана, чтобы хватило длины. И, больно уколов подготовленного к бою оленя заостренной веткой в самое чувствительное место, толкнул ладонью. Олень, стриганув ушами, отделился от стада, а учуяв чужой запах, ударил копытом стоптанный снег. Напротив — не вышел, а выбежал огромный самец с роскошными рогами, готовый вступить в бой. Олени начали сближаться. И вот послышался глухой удар, они сцепились рогами. Попытка разойтись, чтобы с новой силой налететь друг на друга, не удалась: кожаная петля затянулась на рогах дикаря. Олени пытались освободить свои ветвистые рога, но ремень был крепок. И тут выбежал Аули с ножом в руке, повалил дикого оленя, и тот рухнул на месте. Бык, выполнявший роль приманки, несколько раз взбрыкнулся, подкидывая высоко задние ноги. Голова его была словно привязана. Он успокоился, ожидая, когда его освободят от тяжелой ноши. Из темноты вышел Николай, снял кожаную удавку, не забыв при этом крепко держать за рога своего оленя, но тот уже не сопротивлялся.

— Один есть, — сказал Хойко.

Охотники-оленеводы привязали оленей, освежевали добычу; как обычно, провели неизменный ритуал моления. Затем, выпив по кружке еще горячей крови, изведав свежей оленьей печени, легли отдыхать прямо в снегу, вырыв предварительно углубления, чтобы не дуло.

Дав успокоиться стаду диких оленей, — а мужчины были уверены в том, что далеко дикари не убежали, — охотники стали готовиться к новому преследованию. Они знали, что дикие олени остановятся в следующем распадке под прикрытием еловых лап; они двинулись по следам, стараясь перемещаться тихо, скрываясь за низкорослыми елями вдоль распадков. Еще дважды подходили они к дикарям и еще двух больших и сильных самцов добыли. Только через два дня вернулись они домой с добычей.