Маленький самолет, прозванный в народе кукурузником, или этажеркой, сотрясаясь и содрогаясь при каждом порыве ветра, проваливаясь в воздушные ямы так глубоко, что кишки доставали до самого горла, продирался сквозь липкие серые облака и, наконец, выбежал по своей воздушной дорожке на простор. Чем дальше он уходил на Север, тем чище становилось небо, порывы ветра ослабевали, и самолет поплыл по воздуху плавнее; лишь монотонный гул, рождавшийся будто от самой обшивки самолета, въедался в самое нутро каждого пассажира. Дрожало все: и стенки самолета, и сидения, притуленные к круглым окошкам, и стекло, и рядом стоящий чемодан с металлическими угловыми наклепками.

Зинаида всматривалась в медленно плывущую картину внизу. Самолет летел вдоль реки, которая, петляя, раздваиваясь местами на рукава, снова сливаясь в единое русло, устремлялась туда, на Север, в небольшой поселок Тазовский. Однажды она там уже была двадцать лет назад. Освободившись из колонии, стройки под номером пятьсот три, они с Настей добрались до Тазовского. Около месяца пришлось тогда ждать хоть какого-то транспорта, чтобы покинуть этот опостылевший Север. За это время Настя познакомилась с местным капитаном речного судна и осталась там, в Заполярье, а Зинаида все же решила вернуться на Юг, в родные, как говорится, пенаты.

В родных местах ее никто не ждал. Родительский дом отошел в пользу государства. Давнишние события отложились в памяти людей очень уж по-разному, и многие приняли Зинаиду если не враждебно, то с обжигающим холодком. Нет-нет, да и бросит кто-нибудь «отщепенка» или «вражина». Молодая, но уже такая израненная, покрытая рубцами душа бунтовала от тяжелого горьковатого привкуса, возникшего вдруг от несостоявшегося сегодня, от невозможности предугадать, что же принесет с собой завтра. Она обрела после лагеря нелюдимость и как следствие — одиночество: поначалу не то что видеть — слышать никого не хотела. У нее была своя правда, расходящаяся с правдой ее односельчан. Они помнили девочку-подростка с косичками и яркими бантами, а сейчас перед ними предстала взрослая, вздорная, «как и ее отец», особа, грубая баба, «нелюдимая, как ее мать».

И вот теперь, прежде чем решиться на эту безрассудную, как ей казалось, поездку на Север, она снова побывала на далекой солнцеликой родине. Она словно искала поддержки, которая должна была бы исходить от родной земли, от родных окон своего дома. Но на отцовский дом она могла взглянуть только через высокий забор. В чисто вымытые стекла смотрели цветы, выращенные и политые не маминой рукой. Ровный новый забор словно отрезал, отделял ее от родного порога. Пробуждающиеся воспоминания никак не помещались в этом чужом теперь для нее доме, чужом дворе. Воспоминания жили не здесь. Она в этом убедилась тогда, когда обливалась горькими слезами, стояла у выкрашенного яркой охрой забора. Она ни с кем из односельчан не встретилась, никто не узнал ее. «Только время потеряла», — укоряла она себя.

Вдруг мысли, уведшие Зинаиду в прошлое, прервались, как непрочная нить под тяжестью; воспоминания испарились и исчезли, словно шарик, наполненный невесомым газом. Она прилипла лицом к иллюминатору, сердце сжалось до боли, до тошноты. Там, внизу, от самого берега реки и далеко, сколько можно было видеть с высоты полета, просматривалась песчаная полоса, легшая на землю белесым рубцом, разорвавшая бесконечную тайгу на две части — северную и южную. Сколько тачек песка высыпали в этот «рубец» невольники безумной стройки? Сколько людей полегло в этой тайге, в болотах порвало свои жилы? В каком месте ее отец перевернул последнюю груженную тяжелым песком тачку? Глаза Зинаиды увлажнились, она часто захлопала ресницами, вытерла платочком глаза. Напротив нее сидела уже немолодая женщина, она также не отрывала от иллюминатора мокрое от слез лицо.

Вскоре самолет приземлился на бетонную полосу. Мотор заглох, будто поперхнулся, и наступила звенящая тишина. Вышел пилот, потом все пассажиры, разошедшиеся как-то вдруг; и в небольшом зале аэропорта Зинаида оказалась в совершенном одиночестве. Над аэродромом сгустились тучи, невесть откуда взявшиеся, украв солнце, так весело блестевшее там, в небесной выси. Зинаида, оглядываясь по сторонам, зашла в деревянное здание, служившее укрытием для пассажиров.

— Вас никто не встретил? — спросила женщина средних лет.

Зинаида распознала в ней служащую аэропорта.

— А меня никто и не должен встречать, — ответила Зинаида.

— Садитесь вон в тот автобус, он довезет вас в центр, а то больше никакого транспорта не будет, а пешочком все же далековато. — Женщина проводила Зинаиду до дверей, махнула водителю, уже закрывшему дверь и готовому тронуться с места, рукой.

Дверь автобуса отворилась, и Зинаида с благодарностью посмотрела на дежурную.

— Спасибо, — мягко произнесла она.

Дверь со скрипом закрылась.

— Сколько стоит проезд? — спросила Зинаида у водителя.

— Нисколько, — ответил он, — садитесь на свободное место. Первый раз у нас? — спросил он.

— Второй, — ответила Зинаида, — но тот первый раз был очень давно.

Как и во многих небольших селениях, администрация, почта и магазин располагались рядом на одной площади. Зинаиду интересовало почтовое отделение. Синяя вывеска, такой же синий ящик для писем под ней и что-то наподобие цветочной клумбы перед входом, на которой цвели жидковатые желтые цветы, указывали на то, что почта находится в этом рубленом доме.

— Смотри-ка, бархатцы! — громко изумилась Зинаида.

— А вы думали, у нас тут белые медведи ходят? — спросил какой-то мужчина.

— Да нет, — ответила, улыбаясь, Зинаида, — двадцать лет назад здесь тоже цвели бархатцы.

— Это уже другие, — в тон ей ответил мужчина. — Вы кого-то ищете? — спросил он, заметив, как Зинаида стала осматривать одно за другим деревянные здания, сгрудившиеся в центре селения.

— Да, мне нужен капитан Ильин Владимир Иванович. Собственно, мне нужна его жена Настя.

— Владимир Иванович? Знаю, знаю и Настю знаю. Вот туда к реке спуститесь и справа увидите дом с большой антенной на крыше. Володя — известный у нас радиолюбитель. Не промахнетесь.

— Спасибо, по такой примете я найду обязательно.

— Найдете.

Настя развешивала на улице белье. Пользуясь тем, что ненадолго установилась хоть какая-то мало-мальски приемлемая для такого дела погода, она торопливо набрасывала на веревки белоснежные простыни, ловко защипывая их деревянными прищепками. Вдруг она замерла, прищепка, щелкнув в пустоту, упала на землю.

— Зинка! Тебя каким ветром?… — Настя бросилась к подруге.

— Попутным, — пыталась отшутиться Зинаида. — Да, Настенька, мне, видимо, сам Боженька помогал, — голос ее дрогнул.

Они обнялись и долго стояли так неподвижно, вздрагивая плечами.

— Что ж мы ревем, дуры, — радоваться нужно. Надеюсь, не беда тебя привела сюда? — тревожно посмотрела в глаза подруге Настя. — Давненько от тебя писем не было.

— Да нет, не беда меня привела, а даже, может, наоборот.

На стол Настя поставила бутылку водки. Пока Зинаида нарезала хлеб, она разлила из зеленоватой бутылки в два граненых чайных стакана, убрала пустую со стола. Стаканы были полные, под самый верх.

— Только потоптать осталось, — проронила Зинаида.

— Ну, давай за встречу, чтоб нам не попадать туда, где пропадают, чтобы не пропасть там, куда попадают, — произнесла Настя свой привычный тост.

Стаканы глухо брякнулись друг о друга, расплескав влагу, а через мгновение уже стояли опрокинутыми вверх дном на краю стола.

— Твои-то где? — спросила Зинаида, обводя глазами пустую комнату.

— Володя в рейсе, малая Зинка у бабушки под Питером — на лето отправили, а старший на практике у Володи. Он же моряк у меня. Еще год учиться осталось. Капитаном хочет быть, как батя. Расскажи-ка лучше о себе, подруга, — Настя пристально посмотрела в глаза Зинаиде и приготовилась слушать.

Уже забрезжил робкий свет, своей серостью растворяя ночную тьму. Короткая августовская ночь уже была готова уступить напористому свету, а подруги все не могли наговориться. Зинаида поведала подруге не таясь о своей горемычной жизни, и о работе своей, что хоть держит на этом свете, и о странном старике Тэранго, повстречавшемся этим летом, и о письме рассказала, и об Аули тоже. Стрелка на часах заплутала где-то между двумя и тремя. Забарабанили крупные капли по жестяному подоконнику. Настя встрепенулась.

— У меня же белье на улице! — И, как была в ночной сорочке, выскочила во двор, Зинаида за ней следом — помогать…

— Поглажу завтра, — сказала Настя, взглянув на гору белья. — Ну что я могу сказать, подруга. Я тебе в этом деле не советчик. У каждого своя дорога, у каждого свое сердце имеется, чтобы подсказать, а раз приехала в такую даль, значит, сердце екнуло…

— Екнуть-то екнуло, куда ж ему деваться. Мне уже сорок, не забывай. Я любить хочу, я хочу, чтоб меня любили, понимаешь? Я детей хочу… — голос Зинаиды сорвался. Глаза снова увлажнились.

— Понимаю… Только вот что я думаю: там ли счастье ищешь?

— Да я и не ищу его, потому как неведомо мне, что это такое; и где оно водится, счастье-то это, тоже не знаю. Многого я, оказывается, не знаю, Настя. Ты вот спросишь: зачем тогда приперлась? А я и сама не знаю, не знаю!!! — голос Зинаиды сорвался на крик.

— Но они же в чумах живут, — прервала возникшую паузу Настя, пытаясь хоть как-то выровнять разговор, направив его в чисто практическую плоскость. — Я бывала у ненцев, даже ночевали как-то с Володей. Так у них там так цивильно, чисто, — Настя пыталась хоть как-то поддержать подругу.

— Да не боюсь я чумов этих. А что, в бараке или в общаге лучше? Придешь в комнату, а там еще три телки валяются пьяные. Так уж лучше в чуме…

— Да-а-а… Не знаю, ей-богу, не знаю… — Настя обхватила ладонями кружку с уже остывшим чаем. — А те бараки? Как вспомню… — Она шмыгнула носом, потерла глаза.

— Я так и сказала Тэранго: меня уже ничем не испугаешь. Он тоже мне все о страхах толковал, о чумах… Мне бы почтальона найти, который им почту возит, — посмотрела Зинаида во влажные глаза подруги.

— Их почтальона я хорошо знаю. Хороший дядька. Он поможет разыскать твоего Аули, — сказала Настя.

— Какого моего? Зарядила — твоего да твоего, — Зинаида закурила.

— Твоего, конечно… Бросай, подруга, курево, это дело не Божье.

— Как рожу, так и брошу. Я себе так сказала.

Настя промолчала, глянув на свою подругу будто с другого боку. Она словно заметила, как борются сейчас в ней страсть и рассудок, как нелегко далась ей эта отчаянная решимость на, возможно, последнюю попытку найти свое женское счастье. В эту минутную паузу Зинаида смотрела в заплаканное летним дождем стекло, ожидая поддержки подруги; она больше всего боялась осуждения или, не дай Бог, неискреннего притворства, этакой тонкой игры в сочувствие. Но Настя была искренна в своих чувствах, и Зинаида, ощущая это, благодарно смотрела на сидящую напротив подругу.

Всю дорогу сюда, на край света, она пребывала в странном состоянии некой неустойчивости, похожей скорее на невесомость; она будто потеряла связь с прошлым, будто оборвалась связующая ниточка, будто лопнул надувной шарик, и все — пустота, невесомость, какая-то неземная пугающая легкость… Эта легкость, возможно, имела другое объяснение: отсутствие, как ей казалось, всякой перспективы на выравнивание будущего. Она будто заранее смирилась со всем, что бы ни произошло. А какое оно, будущее? Сплошной плотный туман.

Она ощущала почти постоянно возникающие будто ниоткуда помехи для прихода более счастливого будущего, истолковывая их не иначе как плодами ее прошлой неудачной жизни. Каждый раз, задумывая изменить свою судьбу, она сталкивалась с препонами, которые виделись непреодолимыми. Все препятствия для счастливой жизни, как ей казалось, рождались и возникали из того несчастного прошлого, и она склонна была думать, что — небеспричинно. И тут она готова была винить себя за все. Зачем прилетела она сейчас туда, где однажды обожгло ее так, что рубцы, оставленные северными ветрами, еще ноют и дают о себе знать каждый божий день? Кто ждет ее там, где еще в юности, оставленная без какой-либо помощи, ощутила страшные удары извне так болезненно, что хотелось выть от жгучей боли? Если бы не Тэранго, вряд ли решилась бы она на очередную попытку устроить свою жизнь как-то по-другому; если бы не поддержка подруги, не совладать ей с навалившейся реальностью.

— Спасибо тебе, Настя, — молвила она сипло, оторвав взгляд от мокрого стекла.

— Это тебя я должна благодарить за многое. Я не забыла, как ты спасла меня в лагере, из петли вытащила…

Подруги снова замолчали.

— А этот Тэранго, что письмо написал, где он сейчас? — поинтересовалась Настя, пытаясь сменить тему.

— Не знаю, наверное, уже в Нижневартовске. Я о нем только подумала… Странный он человек… За очками из тундры в Нижневартовск! — она повысила голос. — Странный… Первую попавшую бабу в жены рядит… Шаман, что тут еще скажешь. А я, дура, сорвалась, как с цепи. Хотя почему «как». Всю жизнь на цепи сижу…

— Давай письмо прочитаем, — вдруг предложила Настя, заговорщически прищурив глаза.

— Нет, подруга, открывать его я не буду… Боюсь… — Зинаида скрестила руки на груди, этим самым выказав, где хранится письмо.

— Неужто тебе неинтересно, что там написал Тэранго?

— Представь себе — неинтересно. Меня другое интересует: как отнесется к этому Аули.

— Боишься вспугнуть судьбу?

— Представь себе — боюсь, — ответила Зинаида тихо.