Уже не раз Сансан обмолвился, что нынче стоит большая вода, и что рыба ловится только в верховьях, и что план в этом году выполнят за счет Данилы, Захара и еще нескольких семей, живущих неподалеку от них в вершине реки. Что придется еще раз скататься к ним за рыбой, уже третий за обычно непродолжительный период большой воды, хотя раньше делал только по две ходки в половодье.

— Внизу рыба совсем не идет, — снова запел он свою песню, пришвартовываясь, — говорят, что лет двадцать не было такой большой воды.

И действительно, несмотря на то что лето перевалило за середину, вода не уходила. Затопленный кустарник давно зазеленел, поднялась трава на мелководьях над водной гладью, помогая появившимся утятам скрываться от возможной опасности. Потемнели ночи, появился гнус, а вода все стояла, затопив нижнюю улицу Ларьяка, затопив даже самые высокие островки на пойме. Ханты, оставшись без улова, а стало быть, и без заработка, затревожились. Вспоминать начали разные прегрешения перед богами и духами своей земли, искали причину для такой немилости с их стороны. И, конечно же, находили — в нелюдимости и озлобленности одних, в жадности и неумеренности других, в недостойных помыслах третьих. Обвиняя друг друга в разных грехах, люди озлобились. Вспыхивали споры, ссоры, и дело даже доходило до драк, когда примешивался тяжелый хмель, рождавший всегда раздоры и смуту. Призывали шаманы к помощи высшие силы, молились богам, подносили жертвы в святых урочищах, но вода не убывала, рыба не ловилась.

Большая рубленая изба-пятистенка Сансана, будто взобравшаяся на пригорок, возвышалась над водой. Рядом с затопленной баней, срубленной пониже, был пришвартован катер к плавучему плоту.

Поутру запел громкоголосый петух, заквохтали куры, в сарайке замычала корова. Молодая хозяйка Алевтина, с пышной ярко-рыжей копной густых волос, уже который раз проносится мимо порога то с ведром воды для коровы, то уже с надоенным молоком, то с вязкой дров. Низкое утреннее солнце, ласково скользя по лениво шевелящейся водной глади, отблескивает бликами по еще не потемневшим стенам избы. Тэранго укладывает свой небогатый скарб.

— Может, останетесь еще, отдохнете, — говорит мягким голосом Алевтина, застыв на минуту.

— Спасибо, хозяйка, но мне еще предстоит долгий путь. Ехать, однако, нужно.

— Саша после рейса подвезет к карьеру.

— За две недели я уже буду в Нижневартовске, да и зачем отрывать его от работы. У него сейчас сезон, а я потихоньку пойду. У каждого свои пути-дорожки.

— Да, конечно, за две недели можно добраться до Нижневартовска: тут до карьера недалеко, а там двое суток на барже.

— Я знаю, мне Сансан рассказал, как проехать до карьера.

В это время к калитке подошли трое мужчин. Остановились в нерешительности, теребя подолы летних малиц.

— Заходите, заходите, — позвала их Алевтина.

Они зашли во двор, выстроившись перед Тэранго, словно для смотра.

— Мы к тебе пришли, Тэранго, — сказал старший, — меня Егором зовут. С просьбой пришли, не откажи…

— Просить пришли, — несмело поддержал его мужчина помоложе.

— Мы все знаем… Мы знаем, что ты приехал к нам издалека, с берегов северного моря, куда уходят воды нашей реки. Ты великий шаман, мы это знаем, — продолжал Егор, склонив покорно голову.

— Я не… — хотел возразить Тэранго, но его перебил Сансан, внезапно появившийся из-за дома:

— Что вы пристали к человеку? Ему еще до Нижневартовска добираться.

— Мы знаем. Потом на моторке его до карьера подбросим. У нас беда: боги, духи земные и духи воды, больше не хотят нам покровительствовать — рыба не ловится, — обратился Егор к Тэранго, — вода большая стоит, и конца не видно. Только шаман, такой, как Тэранго, может помочь.

— Ну и чем он вам поможет? — спросил удивленно капитан. — У вас свои шаманы есть… Чего только Максимка из Чехломея стоит. Вы у него спросили?

— Максимка сначала против был, но его Арсений — великий шаман из Красного Севера — уговорил.

— Арсений здесь? — спросил Тэранго.

— Да, его вчера моторкой привезли.

— Вам что, двоих мало? — горячился Сансан.

Егор укоризненно посмотрел на хозяина дома.

— Ты все равно не поймешь, Сансан. Мы хотим поговорить с твоим гостем. Давно ждем его, — сказал он, совершенно ясно намекнув, что разговор касается Тэранго, а не его.

— Ну разговаривайте, только потом отвезите его на карьер, — твердо сказал Сансан и зашел в дом. — Я бы сам его отвез, но мне в рейс — в вершину пойду…

— Отвезем, — уже вдогонку бросил младший.

— Наши шаманы собираются провести жертвоприношение дочери Торума Чарас-Най, как делали всегда наши предки. Последний раз мы обращались за помощью к дочери Торума двадцать лет назад, когда вода была еще больше, — я тогда был совсем молодой, как Афоня сейчас, — Егор показал рукой на своего молодого друга. — Тогда, после обращения великого шамана Арсения к духам земли и воды и после жертвоприношения, вода пошла на убыль и люди начали ловить рыбу, много рыбы. И сейчас мы надеемся на то, что боги прислушаются к голосу шаманов, к мольбам людей.

Тэранго оглядел скользящим взглядом просителей, махнул обреченно рукой.

— Ладно, — выдавил он, — раз приехал Арсений и сам просит, я согласен. Когда шаманы решили провести обряд жертвоприношения?

— Сегодня, перед закатом солнца. Мы зайдем за тобой.

— Хорошо, — согласился Тэранго.

Как только солнце стало клониться к закату, проныривая сквозь розовеющие слои облаков, начали собираться на берегу селяне. Тэранго не ожидал увидеть такую толпу людей. Улица уходила вниз, к реке. Тэранго шел, окруженный местными остяками, одетыми в светлые праздничные малицы, расшитые бисером. За «великим шаманом» Тэранго пришла целая толпа молодых празднично одетых мужчин. Они низко кланялись ему, наперебой просили помочь людям угнать большую воду, а то рыба не ловится.

— Совсем плохо, — говорил торопливо один, — совсем плохо, рыба не ловится.

— Шибко большая вода, шибко большая вода. Рыба не ловится, — вторил ему другой.

— Попроси своих морских богов, духов Большой реки — пусть примут воду из Ваха и Оби, пусть рыба восстановится, — полушепотом, как заклинание, говорил Егор.

Тэранго уже и не пытался переубеждать кого-то из них в том, что он не шаман. Только в чем будет состоять его помощь, он пока представить себе не мог и надеялся, что все как-то разрешится по ходу обряда жертвоприношения. Он шел впереди, за ним — празднично одетые остяки, а за ними, важно вышагивая и вытягивая длинную шею то вправо, то влево, шагал Сансан, придерживая под ручку Алевтину. Они тоже решили посмотреть на остяцкий обряд.

Мужчины в праздничных малицах сгрудились у самой воды. Каждый из них заходил на пришвартованный к берегу большой плот, сделанный из сухих бревен (так мастерят плоты для переправы с берега на берег), и возлагал жертву, привязывая ее к шесту, возвышавшемуся посреди плота, на котором уже были повязаны куски белой материи, бусы, мелкие предметы быта. Кто-то привязал работающий радиоприемник. Здесь же, у шеста, лежали несколько рыбин, убитая утка.

Тэранго уже был предупрежден, что нужно привязать жертву к шесту. Он подошел к плоту в окружении мужчин и женщин, прибывших с многих селений, расположенных по берегам реки. Впереди стоял уже знакомый шаман Прасин Арсений с бубном в руках, а рядом еще один — молодой, со смоляной шевелюрой, колыхаемой свежим ветерком.

— Я благодарен тебе, Тэранго, за то, что согласился помочь моему народу! — громко произнес Арсений, подойдя ближе.

— Я приветствую тебя, великий шаман, — сказал Тэранго в полупоклоне.

Толпа расступилась, пропуская к плоту Тэранго. Поравнявшись с молодым шаманом из Чехломея, Тэранго ощутил его сверлящий взгляд. Арсений же повернулся к толпе, поднял бубен над головой и семь раз ударил колотушкой, ускоряя ритм с каждым ударом.

Потом он обвел своим единственным глазом всех, выстроившихся на берегу полукругом, и громко сказал:

— Это наш друг Тэранго, великий шаман из тундры, где небо сходится с землей, куда несут свои воды все великие реки. Он поможет своей молитвой, своей жертвой унести воды нашей реки к северному морю!

Послышались одобрительные голоса, толпа загудела.

Шаман снова поднял бубен. На этот раз бубен молчал, он призывал всех к тишине.

— Пройди на плот, Тэранго! — обратился шаман к гостю тихо. — И вознеси жертву, пусть возрадуются духи земли и духи воды! Пусть снизошлют они свою милость и благость. Пусть уйдет большая вода, как уходит всегда в северные края! Пусть воссоединятся воды нашей реки с безбрежным морем! — восклицал он.

Тэранго поднял высоко приготовленный сверток белой материи.

— Здесь частичка нашего священного камня Невехэге, который возлегает в стороне лона земли, там, где реки вливаются в большое море, называемое у нас северным! Эту частичку святого камня мне вручил великий шаман Абчи! Он имеет великую силу! И уйдут воды туда, где небо сходится с землей, там огромное море примет воды вашей реки!

Народ загомонил.

— Покажи, покажи камень, — кричали люди.

Тэранго бережно развернул белый лоскут материи, поднял над головой камушек величиной с молодую сосновую шишку. В это время шаманы ударили в бубны, толпа раздвинулась, и они пустились в пляс, выкрикивая какие-то непонятные для Тэранго слова. В своей песне шаманы просили богов убрать лишнюю воду, сделать так, чтобы ловилась рыба, чтобы люди были сытыми и счастливыми.

Свой жертвенный узелок Тэранго повязал выше всех. Потом подходили еще остяки, поднося жертвы, но никто не прикрепил свою жертву выше святого камня.

Солнце спряталось за спину земли. Наступили летние сумерки. Краснобагровое зарево отражалось в спокойной воде. Люди пришли в движение, каждый взошел на плот и возложил у подножия шеста по сухому полену. Потом шаманы — Арсений, Максим и Тэранго — направились в ближайший дом, запалили от очага факелы из бересты и, пройдя по коридору, устроенному толпой, подожгли дрова. Огонь быстро разгорелся, унося в темнеющее небо снопы искр. Мужчины постарше длинными шестами оттолкнули плот от берега.

— Где огонь горит, туда и вода бежит! — выкрикнул Арсений.

«Где огонь горит, туда и вода бежит! Где огонь горит, туда и вода бежит!» — загудела нестройно толпа.

Плот, подхваченный течением, удалялся, уходя в сгущающуюся темноту. А на берегу уже плясали вокруг костра шаманы, неистово выбивая барабанную дробь. Бубны поочередно, а то и вместе взлетали вверх.

— Пусть огонь трещит, пусть вода журчит! — пел прерывисто в такт бубну молодой шаман Максим.

«Пусть огонь трещит, пусть вода журчит!» — отозвались голоса людей, собравшихся на берегу.

Неистово пел песню старый шаман Арсений, ускоряя свое кружение вокруг костра. Голос его становился все выше, бубен его убыстрял танец, люди, образовав круг, кружились в этом безумном вихре.

Как обычно, танец старого шамана вдруг прервался и он рухнул на землю. Его подняли, унесли в ближайшую избу, а праздник продолжался. Молодой шаман, наконец-то получивший возможность показать свое умение, закружил так неистово, что даже костер всколыхнулся от возникшего ветра, и все пустились в пляс с новой силой. Кто-то, устав от плясок, выкатывался из круга, подходил к другому костру, у которого стоял большой котел с наваристой ухой, рядом — большой чан с бражкой, и, пропустив глоток-другой горячительного напитка, прихлебнув остывающей ухи, вновь присоединялся к уже разогревшейся толпе.

У котла с ухой Тэранго встретил Сансана с Алевтиной и Зинаиду.

— А я вас жду, — сказала Зинаида. — Хотела выпить за ваше доброе сердце.

— Так ты же меня не знаешь, как ты можешь судить о моем сердце, — сказал Тэранго, хитровато улыбаясь, вспомнив ночной разговор на катере.

— Душа душу видит насквозь, — сказала она, тоже хитровато улыбнувшись, и поднесла Тэранго стакан.

— Запомнила? — спросил он.

— На всю жизнь.

Подошел Сансан. Стаканы звякнули стеклянным приглушенным звоном. Зинаида запрокинула голову, выпивая горячительную жидкость большими глотками, потом встряхнула рукой, сжимавшей опорожненный стакан, и поставила его вверх дном на самодельный стол.

— Я письмо уже написал, — сказал Тэранго, уводя ее от стола.

— Почта рядом с сельсоветом, — как-то безразлично ответила Зинаида.

— Знаю. Уже хотел отправить, но обратный адрес мне не известен. А где я буду через месяц или два, я и сам не знаю. Может, сама отправишь? — Он достал из-за пазухи письмо, протянул Зинаиде. — Свой адрес укажи.

— Ладно, — развязно и безразлично кинула Зинаида, — сама отправлю на деревню дедушке от незнакомой бабушки… Пойду я, — промолвила после паузы, а заметив движение Тэранго в ее сторону, добавила строго: — Нам не по пути, — голос Зинаиды дрогнул, звякнул металлом.

Она развернулась и шагнула в темноту.

— У тебя своя дорога, у меня — своя, но все тропинки рано или поздно сойдутся, — молвил вслед Тэранго, но Зинаида не слышала его, шагнув в темноту короткой июльской ночи. И уже из темноты, поглотившей ее фигуру, донеслась до слуха Тэранго знакомая песня:

Никто, кроме Тэранго и Сансана, не обратил внимания на песню. Сансан подошел к Тэранго.

— Вот так всегда… одна она во всем свете, — сказал он сипловато и тихо.

— Скоро все переменится. Все в руках добрых духов, — ответил загадочно Тэранго.

— Что переменится? — не понял Сансан.

— Все!

Это «все» еще больше озадачило Сансана, он вытаращил глаза, посмотрев на товарища сверху вниз так, будто видел этого человека впервые.

Подошла Алевтина, дотронувшись до локтя мужа, спросила:

— Пойдем домой? Я уже обревелась вся, не могу слушать, как она поет, прямо душу рвет, — Алевтина промокнула глаза платочком.

— Скоро все переменится, — вяло и равнодушно произнес Сансан, повторив произнесенные Тэранго слова.

— Что переменится? — удивилась Алевтина.

— Все, — вымолвил тихо и загадочно Сансан.

Тэранго, как только подошла Алевтина, отделился от Сансана и исчез в темноте летней ночи.

* * *

Кончилась песня, и слезы задавили Зинаиду своей обильностью и нестерпимой горечью, потекли горячими ручьями по щекам, падая уже охладевшими каплями туда, где лежало письмо. Она взяла его в руки, огладила ладонью, стирая мокроту, пока не впиталась в бумагу, прижала к груди.

— О Боже, Боже! Что мне делать? — вырвалось сквозь рыдания. — Что делать мне, мама? — причитала она, поднимая глаза к небу.

Высыпавшие золотым пшеном звезды безмолвствовали. Крики и песни, доносившиеся от реки, вернули ее к реальности. Она вдруг почувствовала такое нежное, давно не испытываемое тепло не то от ладоней, не то от самого письма. И вдруг так ясно поняла, что нужно делать, будто кто-то вложил в голову возникший план. Отворив калитку, она вошла в дом, включила свет, посмотрела на письмо, подписанное аккуратным почерком. Обратного адреса не было. «А обратного адреса теперь нет, — подумала она вслух. — Теперь у меня билет только в один конец», — она погладила ладонью письмо, написанное рукой Тэранго.

Ей хотелось выправить так фривольно вильнувшее русло горемычной жизни; выйти на простор, скинуть оковы с придавленного беспросветной обыденностью сознания. Снова, как часто бывало в такие минуты, она мысленно улетала туда, в долагерное время, где общие черты слитых воедино ярко окрашенных воспоминаний будили в ней самые невероятные иллюзии в отношении будущего. То она вдруг видела себя счастливой невестой, то матерью, кормящей младенца; то вдруг ощущала теплое прикосновение мужской ладони, только вот лицо того мужчины не углядывалось. Лишь теплая ладонь. В такое мгновение Зинаида замирала, боясь пошевельнуться, чтобы движением своим, даже самым легким, не сронить ладошку. Сколько лет прошло, а тепло отцовской руки помнится так, будто вчера он прижимал ее к себе, обхватывая большими теплыми ладонями. Зинаида оглянулась вокруг. Она стояла посередине большой горницы, прижимая к груди письмо, ощущая тепло, исходящее от него. Не теряя способности мыслить реально, она все же хотела воспарить над поросшей сорняками серостью своего, как ей казалось, безрадостного существования. Ей было тесно здесь, душно, недоставало воздуха, пространства… Она вышла на улицу. Далеко на берегу реки светился одинокой свечой костер, доносился глуховатый гомон. Плот уже унес жертвенный огонь туда, во мглу, в сторону студеного моря, туда, где уже была Зинаида не по своей воле и куда предстоит ей вернуться. Да! Так она решила, и, чтобы окончательно увериться в правости своих пока зыбких намерений, она поцеловала письмо, подтолкнув его ладошкой туда, ближе к сердцу.