Надвигался вечер. Солнце, прокатившись над зубчатой хребтиной отдаленного леса, рассыпало напоследок блестки по реке, встревоженной мелкой шершавой рябью. Рябило посередине, где угасающий к ночи ветер еще ощущался своими холодными поддувами. Там, ближе к берегу, затопленные белоствольные березки отражались в темнеющей глади ровными белоснежными стволами. На смену солнцу выкатился холодный фарфоровый лунный шар. Пологая волна, бегущая от носа катера в стороны, сгибая белые стволы и зеленые ивовые пострелы, создавала непрерывность весенней цветомузыки, заворожив Тэранго, погрузив его в состояние романтической задумчивости, так редко посещающей его. О чем думал Тэранго? Он и сам бы не ответил на этот вопрос, как и многие на его месте. Ему вдруг показалось, что в воде отражается лицо Акулины. Вот оно качается в непрерывно бегущей волне, приковывая его взор, ее глаза смотрят спокойно, выражая покорность и надежду. Тэранго, очнувшись, тряхнул головой, будто пытался смахнуть наваждение. В волнах покачивалась полная луна. Сгустилась вечерняя синь вокруг, берега расплылись, растаяли не то в тумане, не то в нависшей серости наступавшей летней ночи. Неслышно подошел Сансан.

— Красота, — тихо, чтобы не нарушить вечернюю идиллию, сказал капитан.

— Да, — ответил Тэранго, — видишь, луна на ниточке качается. Скоро ниточка оборвется, и луна провалится в нижний мир светить тем, кто ушел от нас туда, куда солнце не заходит. Там царство луны… Вот так и душа человека висит на тонкой ниточке, и никто не знает, когда она оборвется…

— Глупости все это, — безапелляционно произнес Сансан.

— Тебе сколько лет? — спросил строго Тэранго.

— Двадцать шесть, — ответил растерянно Сансан, не понимая, к чему это старик спрашивает его о возрасте.

— Для тебя сейчас все умностями должно быть, однако. Молод еще для глупостей, — сердито произнес Тэранго.

Он достал кисет, расшитый руками Акулины, и стал набивать трубку табаком. Сансан не мог видеть в темноте, как погладил, перебирая пальцами, бисерный узор на табакерке Тэранго. Только тяжелый вздох достался его уху.

— Я не хотел тебя обидеть, — извиняюще произнес Сансан. — Ну ладно, я в гальюн, а то Зинаида скоро взбрыкнется.

— Она, что ли, за рулем?

— Она… А кто еще? — Сансан скрылся в темноте.

Шуршал по водной чешуе катер, плыла фарфоровая луна впереди по курсу. Катер плавно, почти незаметно, поворачивал то влево, то вправо, от этого и луна качалась в изогнутой воде то с одного борта, то с другого.

— Кстати, Зинаида Николаевна ужин приготовила…

Сансан, обхватывая свое худое тело руками-плетьми и ежась от холода, бежал со стороны кормы. Тормознул возле Тэранго:

— Какая ниточка? Там уже полгода наш луноход бороздит лунную пыль, а ты о ниточке.

— Не бороздит уже. Там лунная ночь наступила, он и остановился. Может, когда день наступит, зарядится батарея от солнца, он снова будет бороздить. Ты думаешь, я газет не читаю?

— Да я ничего не думаю… Раз за очками едешь, значит, читаешь… Но рассуждаешь как-то странно, — сказал Сансан, удивленно посмотрев на Тэранго.

— Ничего странного тут нет. Беги, беги в каюту, а то совсем замерзнешь, — улыбнувшись, подтолкнул Тэранго капитана. — А я маленько подышу свежим воздухом. Там у тебя в кабине шибко солярой тащит.

И погрузился он в думу тягучую и долгую — до самого края земли, до самого океана Северного. До чумов своих мысль улетела, будто каждому в лицо заглянул — и детям, и внукам, будто с каждым словом перемолвился, будто внуков рукой огладил, даже слеза, задрожав в глазах, помяла гладкое отражение в воде, тряхнул белый медведь головой, и шевельнулся белый лоскут на его лбу. В его чуме женщина сидит, варево в котле помешивает, тихо песню поет, да таким голосом задушевным и проникновенным, что прямо глаза мокнут. Слов песни не понять, но как же она ложится на сердце его, истосковавшееся по дому, по тундре, оленям, детям, внукам… Со спины будто жена, но вот обернулась — Акулина… Что-то уже забытое шевельнулось в груди, напружинилось тело, встряхнул головой Тэранго, пытаясь освободиться от наваждения, протер глаза — а луны уже нет. Оборвалась ниточка…

Ударил в нос солярный дух, окутало лицо теплом. Тэранго с силой прихлопнул непослушную дверку, повернул ручку на запор.

— Проходи в каюту, я уже перекусил, даже сто граммов принял, но больше мне нельзя — за рулем, а вам с Зинаидой Николаевной никто не указ.

Сансан крепко держал в руках штурвал. Глубокий рубец на правом плече у капитана от самого локтя, уходящий под короткий рукав футболки, приковал взгляд Тэранго. Капитан перехватил его вопросительный взгляд.

— Это, — заволновался Сансан, с трудом подбирая слова, — медведь меня поломал. — Он каким-то неосознанным движением поднял рукав.

Тэранго молча осмотрел изуродованную руку.

— Еще в детстве. Ну, мне тогда уже четырнадцать исполнилось, — тут Сансан улыбнулся. — Мы со старшим братом на охоту похаживали, он-то старше меня на четыре года, уже совершеннолетним был. Мы тогда на Сахалине жили. Родитель мне одностволку старую вручил. На, говорит, учись, потом что-нибудь получше изварганим. А мне-то что? Лишь бы стреляла. Ствол у нее — что изнутри, что снаружи — зарос ржавчиной так, что просто жуть. Но осечек не давала. Другого ружья мне тогда еще никто не доверял. Как-то по осени пошли с братом на рябчиков. В распадок ручья спустились, а там место глухое, кустарником прибрежным поросшее, черемухой. По склону березняк кривой порос, а выше редкие сосны — как раз место рябчиное. Свищу в свисток, выманиваю рябчиков, какой-то даже отозвался. Я и увлекся — высвищу песню рябчиную, примолкну. Ушами-то стригу по сторонам. На треск я поначалу внимания не обратил — брат, думаю, ломится. А тут выскакивает медведь, весь какой-то взбудораженный. Как глянул ему в раззявленную пасть, так ноги и подкосились. Ружье все же вскинул, даже на курок с перепугу нажал, но, куда заряд улетел, не знаю. Медведь меня и заломал. Брат услышал, что я ору, подбежал и в упор завалил мохнатого. А меня, истекающего кровью, выволок на дорогу, там уже и в поселок доставили, в больницу. Если б не доктор, то я бы не выжил. Мало того, что он меня всего заштопал, так он еще свою кровь мне отдал — группа у нас сошлась. Потом, когда я уже оклемался, мне медсестра рассказала.

Сансан задрал футболку, оголив костлявую спину со следами страшных медвежьих объятий.

— Да-а-а, крепко тебя потрепал мохнатый старик. Меня вот боги уберегли…

— Мне рассказал Захар про твои приключения… Ладно, иди, Тэранго, ужинать. Зинаида заждалась. Она уже ходила за тобой на палубу, не стала тревожить, думу твою перебивать. Это с виду она такая суровая, а так-то она женщина деликатная и даже добрая.

В каюте стоял крепкий запах вкусной еды, сменивший удушливый солярный дух капитанской рубки. У самой двери шаяла маленькая самосваренная печка-буржуйка, отдавая скупо тепло в железное нутро этой речной посудины. На печке стоял чайник, тихо попискивая и лениво выдавливая из себя жидкий пар. Приглушенный гул дизеля окутывал все пространство равномерно, проникая во все углы, отражаясь от обшитых фанерой стен, крашенного белым потолка.

— Садитесь, Тэранго, вот сюда, — указала Зинаида на застеленную ковриком скамью, прибитую наглухо к полу. Стол тоже стоял монолитно и недвижно.

На столе, освещенном потолочной лампой, возникли две алюминиевые миски с гречневой кашей, густо политой аппетитной подливой, вершила кашу тушенка с белоснежными луковыми кольцами. Тэранго следил за мягкими руками Зинаиды: они ловко расставили посуду, открыли банку с солеными огурцами, нарезали колбасу, отдавшую сразу чесночный запах. В заключение на столе появилась открытая бутылка водки. Только теперь Зинаида села напротив Тэранго, положив руки на стол. Крупные руки, не лишенные, однако, женской нежности, с чуть приметными ямочками там, где начинались пальцы с ненавязчивым маникюром светло-розового цвета, Зинаида положила на стол. Поймав себя на мысли, что это руки молодой женщины, Тэранго поднял глаза, в упор посмотрел в лицо Зинаиды, встретив ясный взор спокойных синих глаз. И лицо вот здесь, рядом, в этом приглушенном свете, тоже показалось Тэранго молодым.

— Тебе сколько лет-то, Зинаида? — спросил почему-то Тэранго, особо не озабочиваясь нарушением первого правила каждого мужчины — не спрашивать возраст женщины ни при каких обстоятельствах.

Зинаида восприняла бестактный вопрос совершенно естественно, так, будто ее спросили о погоде.

— Сорок… Но мне все дают больше — фигура годов добавляет. Я всегда была крупнее сверстников, — произнесла она мягко и тяжело вздохнула.

Тэранго бесцеремонно осмотрел ее округлости, взор медленно пополз к шее, потом на лицо. Их глаза встретились.

— Что вы на меня так смотрите? — смутилась Зинаида.

— Да ничего… — произнес Тэранго, понизив голос. Он будто что-то замыслил, будто знал, зачем осматривает так внимательно Зинаиду, но пока не мог точно обозначить такое свое любопытство. — Ты замуж пойдешь? — спросил он вдруг напористо.

Ошарашенная таким бестактным вопросом, женщина вспыхнула лицом, стрельнула острым, враз отяжелевшим взглядом. Уже уста раскрылись, чтобы достойно ответить этому наглому старику, но что-то сдержало ее. Она резко встала, подошла к иллюминатору, с металлическим лязгом скинула оконный запор, потянула на себя круглое окошко. Отрезвляющий свежий ветер дунул в лицо. Она стала торопливо доставать папиросу. Глаза затянулись горькой слезой.

— Ты меня, наверное, неправильно поняла, — поторопился выправить ситуацию Тэранго. — Я не за себя зову. Я уже старый для тебя… Есть у меня сосед в тундре. Ему тоже чуть за сорок. Жена у него умерла давненько уже. Сам детей воспитывает. Никак жену найти не может.

Тихо растворялось навеянное нечаянной неловкостью гостя затянувшееся молчание.

— Хочешь, я ему письмо напишу? — спросил, наконец, Тэранго, стараясь замять вину.

Зинаида молчала, боясь выдать волнение дрожью в голосе. Шумно выдыхая дым в открытый иллюминатор, она покосилась на Тэранго.

— Он вас просил жену искать? — укоризненно и грубовато спросила она, нажимая на «вас».

— Да, он говорил: «Хорошо бы мне жену найти. Может, где приметишь. Путь твой долгий, много людей будешь встречать…»

— А что сам не найдет? Урод, что ли, какой? — безразлично пробасила Зинаида.

— Не-е-е-т… Мужчина он у нас видный, только шибко переборчивый. Приезжали к нему женщины, и он ездил по всей тундре, а вот по себе найти не может.

— Отчего же вы вдруг решили, что я ему понравлюсь? — уже смиреннее спросила Зинаида.

— Я же знаю Аули, он на моих глазах вырос! — воскликнул Тэранго. — Только если тебя жизнь наша кочевая не пугает… — понизив голос, произнес Тэранго.

— Меня теперь ничто напугать не может. Пуганная…

Зинаида выбросила в иллюминатор окурок, села за стол. Молча взяла начатую капитаном бутылку водки, налила себе полный стакан.

— Себе сами наливайте, сколько нужно…

Громко поставила бутылку. Пока Тэранго наливал себе, косо посматривая на стакан, будто вымеряя искомое количество, Зинаида молча выпила залпом до дна, перевернула стакан и сдвинула на край стола.

— А вас это не пугает? — спросила она осипшим голосом, кивнув на перевернутый стакан.

— Нет. Меня тоже испугать трудно. Ты ведь больше не будешь…

— Не буду… Я пью только один раз. Меня подруга научила, староверка. Вместе срок мотали на пятьсот третьей стройке. Они, староверы, так пьют: одну чарку, и все — баста.

Услышав о пятьсот третьей стройке, Тэранго даже поперхнулся, отставил алюминиевую вилку, уставился на собеседницу.

— Что вы на меня так смотрите? Испугала все же? Да, да, тюремка я! — повысила она голос. — И зона в моей биографии есть…

— Нет, меня это не испугало… — равнодушно ответил Тэранго, — просто наши чумы северней этой стройки по этой же реке, по Тазу, стоят. Проходил на обласе мимо. Там сейчас сейсмики обосновались, нефть или газ ищут. Людей на этой стройке, видимо, много намерло. Шибко плохое место. Там нижний мир близко. Я даже ночевать боялся, хоть эти сейсмики предлагали. Наши это место всегда стороной обходят, однако.

— Да уж… Место там действительно недоброе… Не приведи Господи… — и Зинаида быстро осенила себя крестом. — Два года там отмотала. Думала: сдохну, не вынесу… Руки вон от работы ниже колен вытянулись. Пропади она пропадом, эта стройка…

Зинаида достала папиросу. Тэранго стал набивать трубку табаком, подшагивая боком к уже открытому круглому иллюминатору.

— Так я напишу Аули? — решил сменить тему Тэранго, выпуская дым в окошко.

Ему приходилось поднимать вверх круглое лицо, выпячивая нижнюю губу, чтобы дым уходил в темное отверстие. Зинаида же выдувала дым прямо в окошко: губы ее оказались аккурат на уровне иллюминатора.

— Напишите, — выдавила она равнодушно. — Будь что будет. Видно, судьба моя такая: вернуться туда, где схоронен отец… А больше меня никто и нигде не ждет…

Она заплакала, не стесняясь слез. Плакала, не таясь, как можно плакать при родных, близких людях. Тэранго молчал, попыхивая трубкой.

— Я себе еще налью немножко, — только и нашелся что сказать.

— Налейте… Я не буду, — сказала мягко приглушенным слезами голосом. — Вот вы — «напишу, напишу». А что вы знаете обо мне? Может, я убийца какая или воровка…

— Нет, Зинаида, ты добрый и честный человек, — перебил Тэранго.

— Откуда вы-то знаете?! — повысила она раздраженно голос.

— Душа душу видит насквозь. Как бы злой человек ни притворялся добрым, а все равно видно, что душа у него черная.

— Вы, наверное, точно шаман.

— Нет, я не шаман. Я — просто человек. А человек человека видит насквозь. Это мы думаем, что нас не видят. Видят… И я вижу, и ты видишь.

— А как же тогда людей обманывают? Как верят обману?

— Э-э-э… Человек знает, что его обманывают. Душа подсказывает, но он ловится на красивые слова, как рыба на наживку. Человек обманывается головой, а не сердцем.

Зинаида успокоилась. Она смотрела на этого пожилого человека, удивляясь его простой человеческой мудрости, взятой им из прожитой жизни. Не могла она взять в толк, почему вдруг он решил поучаствовать в ее судьбе. Почему поверил ей, почему не оттолкнуло его это страшное, как ей казалось, позорное прошлое? Все больше и больше проникаясь доверием к Тэранго, почувствовала удивительную теплоту глубоко в груди, какой не чувствовала уже давно, пожалуй, с той поры, как разлучила ее судьба с отцом. Вот так она когда-то слушала слова отца, иногда мудреные, непонятные ей, девушке-подростку, но так грели они ее молодую душу, ободряли в случавшийся миг неуверенности, согревали в минуты грусти. Вспомнила она, как ворвались во двор трое колхозных активистов во главе с председателем, как наставил пистолет на отца тот, в форме, как кричали какие-то непонятные слова…

Она вдруг решила рассказать о своей горемычной жизни Тэранго. Только один человек слышал от нее этот рассказ — ее подруга по лагерю, староверка Настя. До сих пор она помнит, как голосила мама… Как мама налетела, выхватила пистолет, и тот выстрелил в окно, как посыпались осколки стекла, как она, Зинаида, набросилась на третьего… Он оказался совсем слабым, и она без особого труда свалила его на землю, прижав своим уже тогда не легоньким телом.

— Нас судили. Отец попал на ту же стройку, что и я, — на пятьсот третью. На войну не взяли, так на стройку замели с его раненой еще в Гражданскую войну ногой. Только он работал на левом берегу реки, а я на правом. А куда подевалась мама, я и не знаю. Больше я ее не видела, — Зинаида смолкла.

— Так вас с отцом разделяла только река? — спросил Тэранго.

— Да. Только река. Но мы так ни разу не увиделись — не положено. Как мне тогда надоело это «не положено»… Только когда отец умер, мне удалось с ним попрощаться. И то тайно меня перевезли на барже с песком, а потом обратно. А чтобы не обнаружил никто, меня присыпали песком. Я чуть не задохнулась. А вот хоронили его уже без меня. Номер его я запомнила на всю жизнь. И лицо его с впалыми скулами и провалившимися веками так и стоит в глазах. Может, найду могилку…

— Найдешь. Аули поможет, — сказал Тэранго, будто с замужеством уже все решено, будто уже завтра она отправляется в тундру к незнакомому Аули.

Зинаида не возразила: она своим помутневшим от выпитой водки и случившегося разговора сознанием не могла уже отличить надуманное, навеянное воспоминаниями и внезапным предложением Тэранго от реальности. Зинаида выключилась из разговора, стихла, погруженная в свое. Она сидела за столом, уронив низко голову, и рыдала, плечи ее подрагивали. Тэранго тихо, чтобы не потревожить Зинаиду, вышел.

Зычный Зинаидин голос хоть глушился ворчанием дизеля и шелестом воды, но все же долетал до ушей и Сансана, и Тэранго.

— Тяжело ей, — промолвил Сансан, смахивая слезу. — Прямо до слез всегда прошибает, как заведет эту песню. Тяжелая судьба ей досталась…

— Знаю, — ответил тихо Тэранго, — но судьба разной стороной к человеку может повернуться. Все у нее хорошо будет.

— Ты что имеешь в виду, Тэранго? — не понял Сансан.

— А то, что и человек должен своей судьбе в лицо посмотреть, не нужно бояться… Ничего бояться не нужно. Все у нее хорошо будет, — повторил Тэранго и вышел на палубу.

Сансан недоуменно посмотрел ему вслед.

— Чудак человек, — вымолвил тихо.

* * *

Пока Зинаида стелила постель себе и за перегородкой — гостю, она пела уже другую песню, но тихо, задушевно, песню долгую и печальную, как и о несчастной невесте, навевающую ускользающие со временем воспоминания о детстве, о своей маме, о тяжелой женской доле. Потом всплывали страшные картины лагерной жизни… Папкины ладошки вспомнились, теплые и шершавые…

Мучительные воспоминания приходили и во сне, и наяву, невзирая на то, что она так старательно пыталась не возвращаться туда, где царит мрак, туда, где запрещалось жить, но позволялось скотское существование. Песня захлебнулась на печальной ноте, слезы, как обычно в такие минуты, покатились крупными горошинами. Зинаида зарылась в подушку лицом, чтобы никто не мог услышать истошных рыданий. «Ох, горько мне, горько!!!» — взревела она и вцепилась руками в подушку.

Вскоре ее окутал сон, но не легкой невесомой шалью, а тяжелым плотным покрывалом.

Приснилась Настя — круглолицая староверка с большими печальными, выплаканными досуха глазами. Зинаида не раз уже удивлялась тому, что чаще сны приходят не о себе. Привидятся иногда во сне руки мамы: то она вяжет спицами носки, ловко переметывая петли со спицы на спицу, то ее руки месят тесто или достают из печи чугун с варевом, то они гладят ее детскую головку… Лица не видно, только — руки. И лишь ощутится тепло маминых рук, как тут же, враз перевернется сон в другую сторону, и уже видит она мордатого старосту деревни, о котором не раз рассказывала Настя. Вот он орет на стоящего перед образами на коленях бородатого старика… Вот он размахивает поленом и бьет его по голове. Старик падает, течет кровь по земляному полу. Старик старовер приходит в себя, смотрит помутневшим взглядом на обидчика и грозит ему пальцем: «Бог-то наказать тебя может за такое богохульство. Грешно молитву прерывать…» — говорит тихим голосом. «Можот, знашь, как меня твой Бог накажет?» — громко смеется староста. «Разно может наказание придтить. Можно и живота лишиться за такой грех. Бог-то все видит…»

Потом почти въяве видится, как ударяет копытом лошадь пьяного старосту и тот, корчась в судорогах, затихает, вытянув в струну грязные босые ноги. Нашелся свидетель «погроз и проклятий».

И вот два здоровенных детины с кровавыми звездами во лбу, скрутив больного и немощного отца Насти, выволакивают его из избы. Настя, наблюдавшая эту жестокую сцену из скотского хлева, не выдержала надругательства, хватает попавшие под руку вилы. И вот она уже в лагере на нарах…

Тяжелые носилки с песком… Стертые до крови ноги… Устрашающий лай собак… Страшные монстры-вышки для вертухаев… И комары, комары, комары… Серо-пепельное лицо бездыханного отца…

Страшные причудливые образы, возникающие из страшной лагерной жизни, снова всплывают в памяти, вызывая чувство неприкаянного отчаяния. Иногда отрывки сновидений, казавшиеся безвозвратно забытыми, выползают из тьмы забвения, овладевая спутанным сознанием, причиняя почти физическую боль.

Но бывало, в редкие ночи снились сны другие — воздушные, светлые, похожие на сказку или какое-то фантазийное приключение, эмоционально окрашенное мечтаниями о безмятежном будущем, где все подчиняется добру, где находится место надежде, теплу, возвышенным чувствам.

Как сладко жить в мире грез, в котором хочется сгладить, устранить все недостатки реального мира, воображая исполнение самых заветных желаний. Она словно искала возможность испытать на себе силу этого сладостного перерождения. И тогда темная, никому не доступная часть ее тяжелых переживаний и ожиданий опасности уходила. Являлось светлое чувство готовности к каким-то неожиданным поворотам судьбы.