«Завтра придет плашкоут», — все в стойбище только об этом и говорили. Ждали Сансана и женщины, для которых всегда что-нибудь привозил молодой капитан под заказ: то новую сковородку, то чайник, а то и бисер или губную помаду; ждали Сансана с глиняными свистками, рыболовными крючками и воздушными шариками дети; ждали мужчины, чтобы сдать добытую рыбу. Сансан же доставлял мужчинам порох, патроны, капканы, нужные в хозяйстве инструменты и, конечно же, — вино. Сахар, соль, крупы, подсолнечное масло и некоторые другие продукты привозились по разнарядке. Для того и приезжает с Сансаном строгая Зинаида Николаевна, чтобы принять под роспись рыбу и так же, под роспись, строго распределить продукты, вычитая из полагаемой суммы за сданную рыбу стоимость продуктов.

— Завтра приедет Сансан. Поможешь невод завести? — спросил Захар, подсаживаясь к Тэранго.

Не сразу ответил Тэранго. Он в это время набивал трубку, набирая из расшитого руками Акулины кисета табак. Ему вспомнилась эта женщина с ее живыми глазами. «Может, еще встретимся», — сказала она, прощаясь. Он глубоко вздохнул, прикурил трубку.

— Что ты сказал? А, невод? Конечно, помогу, — ответил он растерянно.

— Тоскуешь по дому? — понимающе спросил Захар.

— И по дому тоже… — с грустью в голосе произнес Тэранго. — Неводить когда поедем?

— Чайку пошвыркаем и поедем. Данила уже готов. Он нашел заводь хорошую. Говорит, там просто кипит вода: язь собрался. Мы язя обычно перед самым приходом плашкоута ловим. Сейчас самое время: он охладится в леднике и уже долго портиться не будет, — пояснил Захар.

Еще задолго до старицы, в которой собрался язь, Данила выключил мотор, чтобы не пугать рыбу; подгребли на веслах. Тэранго высадили на берег с веревкой в руках, привязанной к одному концу невода. Данила сел за весла, а Захар стал выбрасывать невод таким образом, чтобы охватить всю заводь от одного мыса до противоположного. А вот и выброшен весь невод, лодка уткнулась в берег невдалеке от Тэранго. Рыбаки ловко спрыгнули на мелководье, увлекая за собой веревку.

— Хорошо выбросили: всю старицу охватили, — сказал громко Данила, показывая рукой на поплавки, выстроившиеся пологой дугой от края до края небольшой старицы.

— Хорошо выбросили, — отозвался Тэранго, отметивший, что вход в старицу перекрыт и рыбе некуда деваться, кроме как попасть в расставленный невод.

— Пошли! — скомандовал Захар, махнув рукой так, чтобы Тэранго заметил.

Тэранго не спеша подбирал веревку, медленно подвигаясь навстречу Захару и Даниле.

— Не спеши, — властно сказал Захар, — остановись чуток — наше крыло отстало.

И Тэранго остановился, придерживая ослабшую веревку. Невод выгнулся крутой дугой, поплавки приняли форму полукруга.

Вода забурлила, появились серебристые всплески. И вот, когда подровнялись крылья невода, замкнув его в кольцо, тут-то и заволновалась рыба, словно закипела вода.

— Вроде что-то есть, — оптимистично констатировал Данила.

Пространство для рыбы все сужалось, и, наконец, рыбаки почувствовали, как отяжелела снасть, садящаяся своей рыбной тяжестью на мель. Рыбаки на раз-два рывком подтянули невод на траву, затопленную весенне-летним половодьем. Рыбы поймалось много.

— У-ух! — выдохнули.

— Сансан будет доволен. Не зря катер пригонит, — сказал Захар, вытирая руки о куртку.

* * *

— Плашкоут! Плашкоут идет! — орал во все горло шестилетний Аркашка, пробегая мимо костра, на котором варилась уха в чернобрюхом котле.

— Аркашка всегда первый замечает Сансана, — говорит Захар.

— Так он с самого утра убежал за поворот, чтобы увидеть плашкоут раньше других. Вот терпение! Хорошим охотником будет, — подтверждает Данила.

Босоногая разновысокая и разноцветная ребячья ватага с визгом побежала к реке встречать долгожданный плашкоут.

— Сансан! Сансан! — орали они, размахивая кто луками, кто палками-мечами.

Наконец, заурчал дизель, все услышали этот знакомый басовитый рокоток, похожий издали на горловое рычание какого-то зверя. Если уже слуху стал доступен дизельный рык, значит, и на глаза вот-вот покажется. А вот он уже вышел из-за поворота, а вскоре, снизив обороты, катер стал сворачивать с фарватера в старицу.

— Пройдет? — усомнился Тэранго, зная, что место там узкое.

— Пройдет впритирку. Глубины там хватает, — ответил Захар.

— Сансан хоть и молодой, но третий сезон сюда ездит — уже опытный, — подтверждает Данила.

Сизый дым, гонимый легким ветерком, опередил плашкоут, покатился легким покрывалом по водной глади. Дизель рыкнул натужнее, выбросив темное облако своего нутряного духу, и катер пополз в узкую горловину старицы.

— Пролез, — радостно выдохнул Данила.

Он приподнялся со скамьи, пошел к берегу, покачиваясь на засиженных ногах. За ним последовали Тэранго и Захар. Дети, сгрудившись у деревянной пристани, весело заверещали, занимая более выгодное положение. С кормы Сансан выбросил на берег канат, а Захар, ловко подхватив его, потянул к торчавшему у берега толстому пеньку.

— В натяг, в натяг вяжи! — крикнул с борта катера Сансан.

— Знаю! — ответил-отмахнулся Захар.

— Знаешь… В прошлый год уронили нашу Зинаиду Николаевну — до сих пор боится трапа, — укоризненно и в то же время не без иронического налета произнес капитан плашкоута.

— Так я тогда маленько пьяным был, — оправдывался Захар, изо всех сил натягивая канат.

По выставленному ребристому трапу сбежал высоченный и прогонистый, как щука после икромета, молодой парень. Он приблизился к Захару, схватил канат, потянул — корма чуть подалась.

— Вяжи, пока я держу.

Показавшаяся из-за борта Зинаида Николаевна несмело ступила на трап. Внизу ее ждали капитан и Захар, готовые подхватить.

— Ты, Зинаида Николаевна, если надумаешь вспорхнуть, так лети в мою сторону, а то еще задавишь Захарку.

— Типун тебе на язык, болтун, хватит мне прошлого раза, — недовольно буркнула Зинаида Николаевна, нащупывая под ногой верхнюю поперечину на трапе.

Спуск прошел, как любил говаривать Сансан, в штатном режиме. Женщина довольно ловко спустилась на земную твердь, даже не качнувшись.

С некоторым пренебрежением глянув на показушно лыбившегося и манерно тянувшего руку Сансана, произнесла:

— Клоун!

Во всей ее роскошной фигуре, низком прокуренном голосе и манере говорить громко и отрывисто проявлялись характерные черты человека, много повидавшего и привыкшего к порядку.

— Сбегай-ка, чем рожи строить, за сумкой, где побрякушки всякие для девчат. За шконкой моей лежит, — скомандовала Зинаида Николаевна, разминая папиросу «Беломорканал».

— Может, сначала ушицы, чайку? — попытался споперечничать Сансан.

— Ты еще на баланду не заработал, — круто оборвала его Зинаида Николаевна.

Сансан бегом пустился вверх по трапу, в два прыжка одолев высоту. Через мгновение он уже спускался с большой сумкой.

Пока женщины разбирали, что кому привезено по предварительному заказу, пока они, охая, перебирали помады и копеечные колечки, придирчиво рассматривали разноцветный бисер, разглаживали руками шерстяные нити, Сансан заговорщически кивнул Захару:

— Пойдем, Захарка, в ледник, рыбу хочу посмотреть, войдет ли в плашкоут.

А вот и все готово к погрузке, и пошла работа: Данила и Захар носят рыбу, высыпают ее в ящик, Сансан поднимает ее на борт катера с помощью им же изготовленного устройства с блочком. Уже на борту катера он взвешивает рыбу, отмечая в засаленной тетрадке огрызком химического карандаша и сортность ее, и количество. Дальше Тэранго ссыпает ее в трюм, разделенный перегородкой и выстланный сначала сухой травой, потом засыпанный кусковым льдом. Технология простая: слой льда, слой рыбы. Лед черпается специальным черпаком на длинной ручке из забитого под самый верх соседнего отсека. Работа наладилась как-то сама собой: снуют от ледника к берегу носилки, носимые Захаром и Данилой, с каждой ношей замедляя свой ход. Резвятся шумно старшие ребятишки, беспрерывно залезая на катер и спрыгивая с высоты. Малышня же толпится под бортом судна, тараща свои глазенки туда, вверх, откуда с гиканьем слетают старшие сорванцы.

Появились на берегу женщины с накрашенными губами и навешанными разноцветными бусами. Манерно демонстрируя новые наряды, они поворачивались то одним, то другим боком, вспушивали волосы руками, обращая таким образом внимание на приданную им волнистость.

Сансан громко присвистнул, увидев вышагивающих женщин. Он отпустил веревку. Работа остановилась. Захар и Данила поставили носилки на землю, уставившись на своих жен.

— Вот так красота! — выкрикнул Сансан. — Вас хоть сейчас прямо в телевизор.

— Куда? — спросил Захар. Телевизора он еще не видел, и слово показалось ему непонятным.

— В кино их в таком виде нужно снимать, — сделал поправку на непонятливость публики Сансан.

— А-а-а! — потянул Захар понимающе.

В клубе Ларьяка кино крутили часто, и он, будучи школьником, бывал в кинотеатре вместе с одноклассниками. Кино ему было знакомо.

Показав свою красоту, женщины направились в избу переодеваться, а вскоре они засуетились вокруг костра, затевая уху, пристраивая к огню рыбу на палочке для запекания. Зинаида Николаевна отделилась от костра, привычным движением смяла папиросу, предварительно постучав ею по пачке мундштуковой частью.

— Молодцы, мужички! — похвалила она Захара и Данилу, ссыпавших рыбу из носилок в ящик для подъема на борт.

— Половину уже загрузили, — отрапортовал Захар.

— Молодцы, молодцы, — повторила Зинаида Николаевна, — много наловили?

— Много, — ответил Захар, — лишь бы в плашкоут вошла.

— Что не войдет — засолим, — сказала Зинаида Николаевна.

Раньше уже бывало такое, что рыба не помещалась в отсек со льдом, и тогда ее солили в бочках.

Зинаида Николаевна, удовлетворенная ходом погрузки, прошла вдоль берега. Обмахиваясь веточкой от назойливых комаров, ступила на деревянный мосток, надеясь, что там лучше продувает. Женщина, облокотившись на развешенный на перилах еще влажный невод, опустив голову, задумалась.

Она, южанка, выросшая в казацкой семье, была первой певуньей в станице. Высокая, статная, несколько широковата в кости, она выделялась среди сельчанок. Хозяйство у родителей было большое, работала она сызмальства наравне со взрослыми. Приходилось отцу иногда и придерживать ее рвение. «Не рви жилы, дочь, управимся», — говаривал ласково. «А я и не утомилась», — отвечала обычно и впрягалась снова в работу. Хозяйство-то и погубило семью. Слишком рьяно стал защищать хозяин свое добро, когда после войны силой тащили в колхоз. Отец думал, по своей крестьянской наивности, что пронесло его мимо колхоза, что войной заиграно: ведь сколько зерна отдал для Красной армии! Думал, в покое оставили, думал, не доберутся до дальнего хутора — ошибся. Раз наведались активисты, получили отлуп от хозяина, второй — с угрозами да укорами, что не воевал, заявились. Один даже тряс пустым рукавом, пытаясь нажать на совесть. Отец в ответку ногу, изувеченную лошадью еще в Гражданскую, оголил до коленки. В третий раз пришли втроем, и тут хозяин свое попытался защитить, но разговор вышел крутой. С порога наблюдала Зина, как махали руками мужчины у распахнутой калитки, как за грудки ухватились, как тот, что был в военной форме, взялся за наган… Мама, стоявшая рядом, успела словить его руку, да так рванула ненавистную, что вывихнула напрочь. Того, что за грудки хватался, отец к забору прижал крепко. Третьего, совсем какого-то субтильного, в свои тесные объятия заключила подбежавшая Зинаида. Да так прижала его к земле, что тот чуть дух не испустил. Так, связанных, и привез отец на телеге этих активистов прямо к правлению. Хоть и покаялись потом мать с отцом, как говорится, перед народом, но прощения от власти не получили. Осуждены были за участие в «бандитском налете на представителей советской власти» и разосланы по лагерям. Больше не видела живыми своих родителей Зинаида. Только отца мельком удалось повидать, и то уже почившего, не вынесшего тягот лагерной жизни. О судьбе матери она ничего так и не узнала.

Сердце ее истомилось без любви и ласки мужской, истлело раньше срока, обуглилось, но не очерствело. Жизнь, жестокая и безрадостная, не ожесточила ее сердце, но и чрезмерно сентиментальной не сделала, хоть куда тут без нее, без сентиментальности. Заблещут иногда очи при взгляде на детвору и счастливых родителей, утрет глаза рукавом, закурит крепкую папиросу, придавленная осознанием того, что, возможно, никогда ей не вкусить сладости материнства. Уймется когда боль-печаль, отринут тягучие мучительные мысли, сверкнут глаза уже другим блеском и вырвется где-то из нутра: «Эх, жизнь моя — портянка…»

Никого никогда не винила она в том, что жизнь вот так круто огрубила ее существование в этом несправедливом мире. Тяжко отбивалась по ночам от сумрачных воспоминаний, до такой степени терзавших ее, что подушка к утру становилась солено-мокрой. Утром, расчесав скудлатившуюся в метаниях голову, тащилась грубым шагом на работу, к людям, подальше бы от тягучей тоски. С притворным равнодушием не могла вспоминать ту прошлую, проклятую Богом жизнь, а потому никогда не заводила даже разговора о жизни лагерной, жила днем сегодняшним, как могла. Только в забытьи хмельном, бывало, взвоет раненой волчицей свою любимую казачью:

Тут горло перехватывало, рвалось из груди натужное: «Ох и горько мне, ох и горько!!! И как мне не плакать!!! Слез горьких не лить?!!»

Зинаида Николаевна подняла повлажневшие глаза от воды, притянувшей взор на какое-то время и погрузившей ее в тягучие воспоминания.

— Ну что там? — спросила она нестрого осипшим от давившего комка голосом.

— Скоро конец, — коротко ответил Захар.

— Ну и добре. Молодцы.

Оглянувшись вокруг, она заметила маленькую девчушку, пытавшуюся надуть шарик, но у нее ничего не получалось: пузырились слюни, смешавшиеся с бело-желтой тесемкой, высунувшейся из ноздри.

— Давай-ка сюда, надую, — сказала Зинаида Николаевна мягким низким голосом, подойдя к девчушке.

Та подняла свои угольки-глазенки, словно решая для себя непосильную задачку: а можно ли доверить этой тетке свое богатство? Что-то убедило ее, что можно, и она протянула заслюнявленный шарик.

— Ня!

Зинаида Николаевна взяла из мокрой ручки шарик, отерла о платье, ничуть не брезгуя, пригубила его, надула, скрутила торчавший резиновый сосок и вручила девочке, пригладив мягкой своей ладонью растрепавшиеся смоляные волосенки. Девчушка, отозвавшись на ласку, прилипла личиком к теткиной ноге. Отвернувшись к реке, чтобы никто не заметил ее слабости, пустила горькую слезу. Зинаида Николаевна выдернула из рукава смятый носовой платочек, промокнула глаза.

Однако это ей только показалось, что никто не заметил. Тэранго, сидевший на борту катера в ожидании очередного ящика с рыбой, наблюдал за Зинаидой, подымливая своей трубкой. Он отвел от Зинаиды взгляд, окунув его в слегка колышущуюся воду. Когда она оглянулась вокруг, то увидела его, сидящего на палубе катера, потупившего голову, погруженного в свою думу, долгую, как и его бесконечный путь.

Расчеты за отгруженную рыбу и привезенный товар произвели быстро. Никаких споров не возникло, как не возникало никогда. Ханты верили Сансану и Зинаиде Николаевне, ну а те уж старались не потерять доверие и всегда обходились по совести.

Отхлебали наваристой ухи, поразбирали, как водилось после ухи, огромные щучьи головы, непременно выкладывая на стол выбранные кости с определенными названиями: «хант в обласе», «глухарь», «хант с топором», «лосиная нога». Тэранго следил за руками Захара и соглашался с ним, мысленно все же проговаривая свое: «ненец с топором», «ненец в обласе».