Запах дыма вызвал у Тэранго то теплое чувство, какое возникает от долгого ожидания каких-то перемен от судьбы, от провидения, от счастливого случая. Руки, приноровившиеся к вышлифованному до блеска веслу, соскучились по отдыху, онемевшие ноги — по разминке, а желудок давно ожидал если не праздника, то хотя б утоления голода. Тэранго повернул Облас в старицу, сначала сузившуюся до ширины лодки, а потом расширившуюся вновь. А вот и стойбище. Моторная лодка, на берегу два обласа, на деревянном настиле лежит набранный для рыбалки невод. Вышли сначала дети, потом двое мужчин. Они помогли Тэранго стать на ноги.

— Ох! — вырвалось у Тэранго от пронзившей боли в затекших от долгой неподвижности ногах. — Здравствуйте! — поприветствовал он хозяев.

— Петявола! Петявола! — поздоровались мужчины.

— Петявола! — повторил вслед за ними Тэранго, и те сразу поняли, что это слово для гостя было незнакомым.

— Меня Тэранго зовут. Издалека иду — сверху, — он с трудом разогнул спину.

— Захар, — подал руку один. — Сверху идешь? — удивился он.

— Данила, — протянул для приветствия руку другой. — Значит, ты с той стороны озера пришел?

— Да, я далеко живу, в тундре…

Мужчины рассматривали его с нескрываемым интересом: и Облас сделан из кедра, а на этой реке делают только из осины, и малица не такая, как у них… Все говорило о том, что гость издалека пришел. Да и всех по реке Захар и Данила знали наперечет. Обратился Тэранго к хозяевам стойбища на русском языке, и те тоже отвечали на русском, но говорили с заметным акцентом, характерным для жителей Севера.

— Людей жадных встретил я. Недалеко на той стороне изба у них под горой. Вертолета ждут. Много дичи настреляли, лосей. Мохнатого старика обидели. Он из капкана вырвался, на меня бросился. Стрелил я его, однако. Не хотел стрелять, но он напал на меня. Там, выше их, за гривой в ручье, на чистом месте я его освежевал. Забрать нужно… — Тэранго посмотрел на Данилу и Захара, как бы ища понимания и благосклонности. — Не хотел стрелять, но у меня не было выхода, он напал на меня, — еще раз повторил Тэранго, оправдывая свои действия. На чужой земле нахожусь, не хотел, мол, обидеть духов земли этой.

— Это браконьеры хотели его капканом поймать, — сказал Данила спокойно, без нотки осуждения гостя, — мы не виним тебя. Если зверь бросается на человека, то виноват в этом человек. Обидели они косолапого, вот он и бросился на тебя.

— Как они уже надоели, эти браконьеры! А ничего не поделаешь, у них в руках вертолет… Это они ставили капкан, — подхватил Захар.

— Да, это они ставили капкан. Я сам его видел — в крови весь, — подтвердил Тэранго.

— Пейте чай, а я сейчас смотаюсь к Семену и Димке, тут их помощь нужна, забрать нужно старика лохматого. Грех оставлять, — сказал Данила и быстро направился к реке.

Взревел мотор, унесший быстрого на ногу и решения Данилу. Через какое-то время к берегу пристали уже две моторные лодки. Мужчины засобирались в верховье за убитым медведем.

Из-за противоположного берега показался вертолет. Он будто завис над стойбищем, прошел по закрайку леса дугой. Были видны лица людей, прилипших к круглым окнам винтокрылой машины. Зашатались верхушки деревьев, заглушил рокот мотора все вокруг. Вдруг вертолет резко набрал высоту, развернулся и взял курс на юг, в сторону полуденного солнца.

— Браконьеры улетели в свой Нижневартовск, — сказал Данила, провожая его взглядом.

— Наконец-то, — вздохнул Захар.

Стойбище, до этого жившее спокойной и размеренной жизнью, стало преображаться. Прибыли две длинные дощатые рыбацкие лодки с людьми: несколько взрослых, дети. Мужчины почтительно подавали руку Тэранго, смотрели в его лицо пристально, оценивающе. Тэранго невольно становился центром внимания, и от этого возникало чувство неловкости. Ему показалось, что о нем прибывающие люди знали больше, чем он ожидал. Оживилось стойбище, загомонили люди. Все столпились у центральной избы. Она по виду была больше других. Женщины принялись прибираться в избе: притащили какие-то цветные дорожки, которыми устлали земляной пол, набросали зеленых веток. Двери тоже украсили пучками зеленой травы с попавшимися цветками.

— Медведя привезут, плясать медведя будем, — сказал Захар с заметным акцентом, обращаясь к Тэранго, — праздник будет. Шамана ждем — ёлта-ку. У нас строгий шаман — Прасин Арсений. Еще долго ждать.

— Долго ждать, — подтвердил один из подошедших мужчин, не вынимая трубку изо рта. — Он старый, долго будет добираться на своем обласе. Мы его моторкой хотели привезти — отказался. Он, наверное, еще на святое место заедет помолиться.

— На святом месте молиться будет, — подтвердил Захар.

Покурили молча.

— Может, баньку протопить? — спросил Захар, обращаясь к Тэранго.

— Хорошо бы в баньке погреться, — с готовностью ответил гость.

Небольшая баня с уже почерневшим срубом стояла на самом берегу ручья, впадавшего в старицу. Вдоль тропинки, ведущей в баню, выстроились несколько лабазов. Под ними в тени стояли нарты, мордушки для ловли рыбы зимой, лыжи, спрятанные от дождей.

В печку-буржуйку Захар заложил несколько сухих поленьев, подсунул под них бересту, и почти без дыма поленья сразу взялись веселым пламенем. Еще не остывшая баня быстро наполнилась теплом.

* * *

Тихо к берегу пристал потемневший от времени облас. Седовласый старик, сидевший в обласе, придержался веслом за берег. Мужчины бросились помогать ему подняться на ноги. Старик был высокого роста. Он отвешивал поклоны, его косматая седая голова поворачивалась то в одну, то в другую сторону. Он пожимал мужчинам руки, каждому что-то тихо говорил.

— Петявола! — произнес он громко, чтобы слышали все: и мужчины, сгрудившиеся вокруг, и женщины, и дети.

— Петявола! Петявола, Арсений! — отвечали ему с поклоном.

— Шаман приехал, — тихо сказал Захар, наклонившись к Тэранго.

Старик шаман остановился возле Тэранго, посмотрел на него единственным глазом строго.

— Это с тобой встретился лохматый старик? — спросил шаман.

— Да, это мне он встретился, он напал на меня, я не хотел убивать его, но у меня не было выхода, — сказал Тэранго.

Шаман больше ничего не спросил, ничего не сказал. Он взял из обласа мешок и пошел в сторону дальней избушки, вросшей по самые окна в землю. Мужчины вытащили облас шамана, перевернули его вверх днищем, уложив рядом с другими обласами.

Пока женщины готовили котлы для варки жертвенного мяса, разводили костры, мужчины занялись изготовлением масок из бересты. Тихо что-то напевая, Захар вырезал из свежесодранной бересты округлые заготовки, а в них отверстия на месте глаз, пришивал длинные носы. Ему помогали еще двое мужчин, приехавшие «плясать медведя» из дальних стойбищ.

— Плясать нужно в масках. Лохматый старик не должен видеть наши лица, — пояснил Захар.

— У нас так же делают, — ответил Тэранго.

Он тоже стал помогать изготавливать маски.

Ближе к вечеру привезли медведя. Мужчины занесли шкуру в приготовленную для праздника избу, разложили ее в центральной части головой к печке. Перед головой медведя, которая покоилась на передних лапах, разложили фигурки оленей, сделанные для украшения жилища.

Только теперь вышел из своей избы шаман, обряженный в шаманские одежды — длинный сак, обшитый орнаментом; на голове шапка, отороченная росомашьим мехом. Верх шапки вышит бисером, деля ее на шесть частей. На руки шамана надеты необычные рукавицы из медвежьих лап с когтями. Высоко над головой он нес свой бубен. Шаман остановился перед дверью в избу. Тут же перед ним на маленький стульчик поставили ведро с водой. Арсений вытащил из-под своего необъятного одеяния что-то похожее на деревянную ложку. Каждого входящего в избу он обливал водой, плеская полную ложку в лицо. И только после этого мужчины, вытирая лицо руками, входили в избушку, низко кланяясь.

Женщины были подвергнуты такой же процедуре, после чего они нахлобучивали косынки таким образом, чтобы лиц не было видно.

Входя в избу, каждый целовал медведя, шепча тихо приветствие: «Петявола, ике — здравствуй, старик, мы не хотели тебя убивать».

— Петявола, ике, — сказал, наклонившись над шкурой медведя, вошедший в избу с мокрым лицом Тэранго. — Ты прости меня, я не хотел тебя убивать. Тебя убили злые люди, поставившие капкан на тропе, по которой ты шел по своим делам…

Мужчины огладили Тэранго одобрительными взглядами, согласно кивая головами.

— Да, — говорили они, — тебя убили браконьеры.

— Тебя убили злые люди.

— Тэранго не виновен в твоей смерти, он не хотел тебя убивать, — промолвил Захар, целуя голову медведя.

Женщины целовали медведя через платок, молча. Заходящие в избу люди рассаживались кто на полати, а кто на низкие скамеечки или отшлифованные руками чураки. Последним зашел шаман. Ему пришлось низко наклониться, перешагивая порог. Он сел у порога на гладко отшлифованный чурак, опустив голову в скорбной покорности, будто готовился к чему-то очень важному. Все сидели на своих местах, так же опустив головы. Середина избы оставалась свободной. Какое-то время все сохраняли тревожно-почтительное молчание, вздыхая тяжело, так, чтобы все слышали эти трагические нотки, соответствующие традиционному обычаю.

Шаман позвал хозяйку жестом руки. Женщина быстро подскочила к нему, и он что-то сказал ей тихо. Никто не услышал его слов. Но все женщины тут же поднялись со своих мест, повинуясь жесту хозяйки, и вышли из избы, тихо прикрыв дверь. Мужчины сидели молча.

— Мы не хотели тебя убивать, — нарушил тишину шаман и обвел всех тяжелым взглядом, разжевывая что-то, от чего слова его словно оборвались.

Он резким движением закинул в беззубый рот какого-то снадобья. Мужчины по его знаку подходили к нему, и каждому он отмеривал щепоть похожего на горку табака сухого крошева в открытую ладонь, и каждый, закинув его ловким движением в рот, начинал жевать. Тэранго тоже досталась горсть. Низко опустив голову, уронив ее на торчащие сквозь накидку колени, Арсений неистово жевал сухое снадобье, наклоняя голову то вправо, то влево, издавая какие-то звуки, похожие на стон. Его голова, покрытая шаманской шапкой, расшитой бисером, встряхивалась в такт жевательным движениям. Все молча жевали, искоса поглядывая на качающуюся голову шамана. Напряжение нарастало. Вдруг шаман вскинул голову. Седые клочья его длинных волос, выбившиеся из-под шапки, взметнулись. Единственный глаз блеснул, лицо перекосилось в гневном крике:

— Атым-ку — убил его! Атым-ку убил его! Атым-ку убил алле-ике! — его низкий голос заполнил всю избу. Шаман ударял в бубен колотушкой, сделанной из заячьей лапы, после каждого возгласа.

— Атым-ку убил алле-ике! — повторили нескладно вразнобой мужчины.

— Злой человек убил большого старика, — перевел на русский язык сидящий рядом Захар.

Тэранго благодарно посмотрел на соседа. Он вспомнил того круглолицего, заставившего его тащить окровавленный капкан на вертолетную площадку.

— Ты видел злого человека, убившего алле-ике? — спросил шаман у Тэранго строго.

— Я видел злых людей, убивших алле-ике, — подтвердил Тэранго.

Шаман взял из рук Захара маску, специально изготовленную для шамана. Арсений надел ее, и все присутствовавшие мужчины надели маски.

— На большой железной птице улетели злые люди, убившие алле-ике! — воскликнул шаман, поднявшийся во весь рост.

Он пружинистыми движениями качнулся в одну сторону, в другую, медленно поднял бубен, ударил мягкой колотушкой, сделанной из заячьей ноги, закружил медленно, ударяя ритмично в бубен после каждого поворота. И тут его горло будто открылось, и он запел хриплым голосом с клокочущими звуками, поднимая бубен над головой для удара колотушкой и опуская его на время, пока пелась следующая фраза.

Танец шамана еле заметно убыстрялся, удары в бубен становились чаще. Голос его то возвышался до птичьего пения, то превращался в косачиное бормотание, то лился, подобно ручью в весеннюю пору, то вдруг вздрагивал, подобно звериному рыку. И эти превращения голоса повторялись в строгой ритмичности, танец шамана становился все неистовей, дробно гремел бубен, ускоряя ритм, песня эхом отбивалась от стен, потолка, проникала не только в уши, но и в тело.

И уже все исчезло, будто ничего не существовало: ни света, ни тьмы, ни неба, ни земли. Только этот ритм, эти певучие, рычащие, журчащие напевные слова. Только эти лица-маски, кружащие, качающиеся, пляшущие, заполнившие всю избу. Маска шамана то появлялась, то исчезала, то она качалась из стороны в сторону, то застывала под потолком, чтобы снова прийти в движение с очередным дробным переливом священного бубна.

Включились какие-то новые — горловые звуки, заполнившие все пространство. Тэранго показалось, что звуки доносятся издалека, но вместе с тем они окружали его плотным кольцом, они проникали не только в уши, но пронизывали, как показалось гостю, все тело. Ноги сами просились в пляс, и он ритмично вместе со всеми переставлял ноги в такт со всеми мужчинами, образовавшими кольцо вокруг шамана. Арсений продолжал медленно кружить, лишь изредка останавливаясь перед медвежьей головой, будто обращался к ней, будто ожидал ответа. Но после недолгой паузы вновь пускался в пляс, выбивая под переступы ног ритмику танца. Если в самом начале танца казалось, что бубен звучит приглушенно, то теперь ритмичные удары колотушки вытряхивали из нутра бубна громоподобные взрывы. Вздрагивали стены, потолок, вздрагивали в такт пляшущие люди.

Так же тихо, как и вышли, в избу вошли женщины. Разгоряченные мужчины двигались в такт бубна, их ноги работали ритмично. Мужчины не заметили, как женщины тихими тенями скользнули за их спинами и уселись на низкие скамейки. На улице осталась только хозяйка дома.

Мужчины, образовав круг, ритмично под бубен притопывали ногами, чем напоминали топчущегося на задних лапах медведя. Сначала они сместились в одну сторону, потом на несколько шагов в другую. Снова в одну — в другую. Танец становился все ладнее, ритмичней, приобретая стройность и глубокий смысл. А шаман кружил в центре созданного мужчинами кольца, неистово ударяя в бубен. Голос его продолжал биться о стены, он поглощался танцующими, как пища, как хмельной напиток, как вода человеком, испытывающим жажду. Голос, становившийся все хриплее, распластывался по стенам, стелясь по полу.

Песня шамана все глубже и глубже проникала в самое сердце. Тэранго уже не видел никого, он не замечал ничего — только голос шамана, только громоподобные удары бубна. Казалось, не будет конца песни, не будет конца танцу шамана. Кружение шамана все убыстрялось, песня непрерывным потоком лилась со всех сторон. Бубен громыхал тяжелыми ударами, отскакивая от стен. Тэранго казалось, что это его сердце так бьется, что все сердца, вместе соединенные, воспроизводят гулкие взрывы.

Вдруг Арсений рухнул на пол, как подрубленное дерево. Случилось это так внезапно, что подхватить его никто не успел. Он растянулся на полу во весь свой богатырский рост. Мужчины подняли его и уложили на полати рядом с медведем. Все знали, что танец шамана оканчивается так. Но, когда упадет шаман, предугадать невозможно.

— Откройте двери! — крикнул Захар.

Дверь распахнули. Все вышли на улицу. Уже сгустились сумерки. В воздухе носился плотный запах вареного мяса, метался по всему двору дым. На небе уже появились неяркие звезды, над самым лесным хребтом висела большая холодная луна, потерявшая больший кусок своей боковины. Прохладный ночной воздух, дуновение легкого ветерка вернуло мужчин к действительности.

Тэранго набил трубку табаком, предложенным Захаром. Затянувшись табачным дымом, Тэранго указал рукой на зависшую над темной неровной линией леса луну.

— Там наш луноход. Много километров уже прошел, — он посмотрел на Захара. Тэранго показалось, что свой голос он слышит будто со стороны.

— Знаю, читал в газетах. Только там наступила лунная ночь и он остановился, — ответил Захар каким-то чужим голосом.

— Ему нужен солнечный свет, чтобы работать, — развивал тему Тэранго.

— Да, солнце всем силу дает. Никто не может обойтись без солнечного света, — согласился Захар. Его голос становился обычным.

Подошли другие мужчины и принялись с интересом слушать рассказ Тэранго о том, что оставил он большое стадо оленей на взрослого сына, который теперь лучше его справляется с оленями; о том, что не может читать газеты без очков, а старый Кути умер и унес очки с собой в нижний мир, и теперь он едет в Нижневартовск, чтобы купить очки.

— Там, в Нижневартовске, все есть, и очки тоже, наверное, продаются, — подытожил Захар, не выказав никакого удивления, что человек собрался за очками в такую даль.

Скоро сварилось медвежье мясо, и мужчины долго разбирали голову, стараясь не повредить кости. Женщины устроились за другим столом. Себе они сварили мясо отдельно, как научил старый шаман.

И мужчины, и женщины, вкушая мясо медведя, приговаривали: «Кок, кок, ворон тебя ест, а не я, не сердись, большой старик».