Светло-зеленая, местами уже по-настоящему сочная листва распятнывала над головой голубизну неба ажурными ягельными кружевами. Просеиваясь сквозь копеечную листву, солнечные лучи достигали земли, воды. Эта с каждым днем густеющая паутина не создавала пока заметной тени. Белые стволы берез, выстроившихся на противоположном берегу, просвечивались от самого низу, от только что пробившейся травы, до самых вершин. Полупрозрачный лес лишь издалека отдавал сплошной зеленью.

Тэранго налил в кружку кипятка, добавил остатки размокшего сахара, выпил, громко прихлебывая, и начал собираться в путь.

Тревога, противным холодком скребнувшая душу, заставила беспокойно оглядываться вокруг. Речка тихо несла свои настоянные на торфе темные воды. Лишь только у самого поворота расплывались еле заметные водоворотные круги. Деревья так же, как и вчера, и позавчера, и как много дней назад, стоят тихо, лишь слегка покачивая головами-вершинами. Так же доносится редкий лебединый клич из-за болот, кукует кукушка, прерывая свой счет, когда вздумается. Так же внезапно, вдруг, срываются утки из-за очередной кочки у самого берега. Речка привычно, как и вчера, петляет, являя путнику все разнообразие меняющейся природы: тут и деревья, подступающие с двух сторон так близко, что кроны их чуть не смыкаются вверху; то вдруг расступается тайга, полоса водной глади выходит на простор и с обоих берегов расстилается мшистая равнина с кочкарником. Все вокруг привычно, но только на первый взгляд: все изменилось, нарушился каким-то неведомым, неуловимым образом порядок. «Разве это порядок, когда медведь нападает на человека? — продолжал рассуждать Тэранго. — Кто мог обидеть его? Кто потревожил злых духов этой земли?»

Река стала заметно шире, а течение — медленнее. Облас легко скользил по гладкой поверхности воды, почти не образовывая волну: лишь строгие стрелки, расходившиеся от острия носовой части деревянного челна, легко уходили к противоположным берегам, теряясь незаметно у самой травы. Вдруг пахнуло неприятным запахом гниющей плоти. Тэранго направился к берегу. Бросилась в глаза примятая, раздвинутая носом большой лодки трава. На берегу следы человека, а недалеко от берега вываленные кишки большого животного, смешанные с грязью большие щуки, издававшие тяжелый гнилостный запах. «Кто-то медведя приманивал», — подумал Тэранго. Чуть дальше он заметил измятую, видимо, зверем траву, поднятый могучими лапами мох. «Здесь он и сидел в капкане, пока не вырвался», — промелькнуло в голове путника.

За поворотом реки Тэранго увидел дюралевую лодку, привязанную к толстому колу, вбитому в мшистый берег. Тэранго пристал рядом. Огромная серая собака, похожая на волка, бросилась к путнику с яростным лаем. Кто-то грубо окрикнул ее, и собака отпрыгнула от берега к порогу рубленой избы, черным боком показавшейся из неплотной зелени прибрежного кустарника. Никто не вышел на берег. Тэранго осторожно поднялся, встал на грязный, вытоптанный сапогами берег, прошел к избе. Собака, поджав хвост, попятилась, а развернувшись, убежала по тропинке. В плохо освещенных сенях избы человек собирал что-то в мешок. Движения его были торопливы.

— Здравствуй, добрый человек, — сказал Тэранго, остановившись у открытой двери.

— Ну здоров, че надо? — буркнул человек, продолжая заниматься своим делом.

Только теперь Тэранго понял, что человек складывал в мешок шкурки, скорее всего, ондатровые. Лицо его, поросшее густой бородой, казалось темным, даже не человеческим. Было в нем что-то звериное.

— Что молчишь? — спросил басом бородач. — Водки нет, так что можешь проваливать на …! — бородач грязно выругался.

— А мне водка не нужна, — перебил его Тэранго.

— Так какого … тебе тут нужно? — рыкнул незнакомец.

— Смотрю — лодка, избушка, значит, люди тут есть…

— Ну есть люди, а тебе какое дело?

Странно было беседовать с этим мужчиной, не видя в темноте ни лица, ни глаз. Доступными взору путника были только спина и руки, перекладывающие шкурки из деревянного ящика в мешок. Он быстро перебирал руками, будто воровал, боясь, что его застукают за этим занятием. Закончив работу, выпрямился, ловко перемахнул через руку веревку, завязал мешок и вынес его на улицу, бросив под дерево, где валялись уже какие-то мешки, рюкзаки.

— Что-то я тебя не припомню, — пристально взглянув на Тэранго, произнес он.

— А мы не знакомы, — сказал Тэранго. — Я сверху иду.

— Как сверху?! — удивился бородач. — Там же никого нет, — он махнул рукой в направлении озера, — мы до самого озера доходили.

— А я из-за озера пришел, — Тэранго рассматривал бородача.

Вышел из леса еще один человек с красным круглым лицом.

— Это еще кто такой? — спросил он, неприязненно разглядывая пришельца.

— Люди его интересуют, — язвительно сказал бородач, — говорит, что сверху пришел.

— Ну и пусть дальше идет, — грубо сказал круглолицый. — Тащи мешки на болото. Что-то ты заболтался, — обратился толстяк к бородачу, обозначив таким своим обращением свое главенствующее положение. Потом, оценив обстановку, скомандовал: — Что стоишь? Быстрее! Вертолет ждать не будет. И ты тоже, — обратился толстяк к Тэранго, — бери вот этот рюкзак, эту железяку и тащи за нами. По дороге будем калякать. Сверху он пришел, — скрипнул он, сверкнув недобро глазами, передразнил бородача, — разберемся…

Железяка, как сразу сообразил Тэранго, оказалась тем самым капканом, еще хранившим на себе засохшую кровь медведя.

Тэранго потащил вслед за круглолицым, согнувшимся под тяжестью лодочного мотора, тяжелый рюкзак и капкан. А следом за ним шел бородач, тянувший мешки со шкурами.

Тропинка вышла на край гривы, за которой открывалось большое болото. Там уже громоздились различные мешки, канистры, приготовленные для погрузки в вертолет. Несколько осторонь лежали мешки с мясом; кровяные пятна, просочившиеся сквозь мешковину, уже побурели. Неободранные шерстявые лосиные ноги, две лосиные головы валялись на растянутом брезенте. Рядом сидел на ящике худой долговязый человек с усами и в широкополой шляпе. Его острые колени торчали, как два полена. Он курил папиросу, перекладывая ее языком из угла в угол растрескавшегося на ветру рта, поглядывал исподлобья на притащивших новую поклажу товарищей и на Тэранго.

— Его что, тоже с собой? — ткнул он рукой в сторону Тэранго.

— Нет, он сверху пришел на обласе. Покурит и дальше пойдет. Да, чукча? — спросил бородач, повернувшись к Тэранго.

— Я не чукча, — сказал Тэранго, сверкнув глазами.

— Ишь, не нравится, — засмеялся тот, что сидел на ящике.

Тэранго резко развернулся, опустив голову, и молча пошел в сторону избушки и своего обласа.

— Он куда помаршировал? — спросил громко человек с круглым красным лицом.

— Я откуда знаю? Ему разве влезешь в голову? — огрызнулся бородач сипло. — Эй, чукча, ты куда?! Смотри, Петрович, он уходит! — крикнул он.

— Пусть уходит, — ответил грубо краснощекий.

Тэранго не остановился, не ответил на грубость, не вступил в спор. Он, проходя мимо порога, посмотрел в открытую дверь, в темноту нутра этой неприветливой избы, сел в облас и, оттолкнувшись от дюралевой лодки, направил челн вдоль берега по течению в сторону полуденного солнца, медленно выгребая на середину речки.

Когда-то он полагал, что следует доверять людям. Теперь же последние события сильно потрепали эту иллюзию, и он начал сомневаться в том, что до сих пор было таким же незыблемым, как земля со своим голубым небом, как натоптанная тропа кочевий от границы леса и тундры, где живет священный семидетный медведь, и до самого северного моря — вотчины голубого медведя, как луна, восходящая по ночам и прячущаяся под землю, чтобы хоть ненадолго приносить свет в нижний мир.

Появилось другое ощущение — совершенно чуждое и даже сбивающее с толку: может, не все люди достойны доверия, сострадания и справедливости? Он своим практическим умом пытался докопаться до чего-то, может быть, главного в мировосприятии окружающего его так быстро меняющегося мира.

Он вдруг, вот сейчас, понял, что люди, собирающиеся улететь вертолетом, глубоко несчастны уже только потому, что не знают еще, что растревожили злых духов своей неумеренностью и жадностью. Они пока не догадываются, какое возмездие их ждет. А то, что оно придет неотвратно, как пришло к Майме, когда он стрелял оленей до последнего патрона, и потом нечем было защититься от волков, Тэранго не сомневался.

Тэранго почему-то начал корить себя за то, что не смог, не захотел, а может, и не успел предупредить их о страшной опасности. Но прислушались ли бы они к нему? Майма вот не послушал старого Кути. Жадность застлала ему черным туманом глаза, заткнула ягелем уши, лишив рассудка.