Так далеко от дома Тэранго еще не оказывался. Не потеряться бы в этом мире между землей и низким серым небом. Не сбиться бы с тропы, избежать бы опасных случайностей, снискать бы расположение грозных стихий, избежать бы коварности таинственных неведомых сил и слепого случая. Так думал оставшийся в одиночестве Тэранго. Так он думал всегда, когда нельзя ожидать помощи, когда над тобой только небо, когда домашний очаг далеко, когда все на грани. Крайняя осторожность в помыслах, дабы не обозлить духов, и предусмотрительность в принятии любого решения, чтобы не оступиться, не пойти по ложному пути, — вот что требуется путнику, оказавшемуся по велению судьбы один на один с природой.

Относительно дальнейшей дороги, возможно, и ощущалась некоторая неопределенность, но только не на ближайшую перспективу. А дальше… Он вспомнил слова отца, запомнившиеся на всю жизнь: в пути человеку все помогает не сбиться с правильного курса — и звезды, и луна, и солнце, и ветер, и звери, и птицы, и, конечно же, люди. А, имея столько помощников, разве заблудится человек?

Утром с большой неохотой выполз из своего логова Тэранго и сразу почувствовал, как вселенская сырость начала пробираться под одежду гадким ознобом. Путник вздрогнул всем телом, будто пытался сбросить с себя навалившуюся тяжесть, оглянулся по сторонам. Простиравшееся перед ним озеро погрузилось в серую мглу. Оттуда, из туманной неизвестности, доносились громкие гортанные крики лебедей, многозвучное гусиное гоготание. Недалеко от берега резвились легкомысленные утки, нарезая круги в серой неподвижной воде, громко возвещая всему миру о своем присутствии. Противоположный берег терялся в непроглядной серости. Именно туда смотрел Тэранго в надежде на то, что вдруг туман рассеется и он увидит заветные приметы-ориентиры. Но ничего не менялось. Он прошел вдоль берега, увидев несколько березок, принялся снимать полупрозрачные шелестящие лоскуты отмершего слоя бересты. На обратном пути он подошел к молодому кедру. Его нижние сухие ветки хорошо подходят для розжига костра. Припасенную бересту и сухие ветки Тэранго спрятал под навес. Потом топором снял мокрый слой древесины из сосновой сухары, принесенной вчера Демьяном, и отщепил сухой пахучей щепы. Сложив ее шалашиком над сухими кедровыми веточками с берестой, поджег. Береста весело взялась огнем, пронизывающим шалашик. Потянул бело-сизый дым, и сухие щепки воспламенились. Тэранго подложил уже приготовленные дрова, повесил наполненный водой котелок над разгоревшимся костром.

* * *

Скользит облас, прорезая своим острием серую холодную воду, устремляясь в туман, даже всплески от весла кажутся приглушенными, даже волна, расходящаяся от носа лодки острой стрелкой, гасится мелкой дробью непрерывного дождя. Только лебединые крики напоминают путешественнику, что он еще здесь, между землей и небом, еще не сбился с пути, не ушел по небесной дороге, ведущей в небесные чумы. Скоро забрезжил берег, спустя какое-то время обозначились долгожданные березы. А вот и ручей. Подхваченный течением, облас ускорил ход. Подул ветерок, разгоняя серый туман, возвысилось небо, потекли по синеве белые облака.

«Как хорошо, — думал Тэранго, — дождь прекратился, завалов по ручью нет, течение несет меня, приближая к цели». Где-то он подгребает веслом, где-то отталкивается от берега, пытаясь держать облас по течению. Мысли его потекли легко, как вода в реке, как облака в синем небе над головой, как ветер, колыхающий кроны деревьев. Низкие мшистые берега, казалось, сжимали узкий ручей, устремлявший свои воды вперед к следующему повороту, к следующему плесу. Сначала его удивило, что нет завалов, но вот и открылась эта тайна: во многих местах виднелись пропилы упавших стволов могучих кедров, лиственниц и сосен для прохода лодок. Спилы были и старые, потемневшие, даже поросшие мхом, но были и совершенно свежие.

Вдруг далеко за поворотом что-то мелькнуло раз, потом другой… Это не показалось — там кто-то движется. Тэранго привычно нащупал ружье, не отрывая взгляда от прибрежного кустарника. Он прибился к противоположному берегу, насторожившись. Облас прилип бортом к низким моховым кочкам. Что-то темное пронеслось среди белоствольных березок да низких сосенок, но уже ближе. «Медведь», — догадался Тэранго и взвел курки. Медведь, показавшись на редколесье, бежал довольно быстро, на махах. «Нужно остановить мохнатого старика», — подумал Тэранго. Он громко крикнул в надежде, что медведь остановится, услышав его голос:

— Эй, старик, остановись!

Но мохнатый, мелькая среди редких деревьев, никак не отреагировал на голос и шел крупными махами, сокращая расстояние.

— Эй!.. Эй-эй! — закричал Тэранго.

Но медведь не останавливался. Он уже появился на чистом месте. Это был большой медведь, его темно-бурая шерсть волнами переливалась от головы до задних ног. Он бежал, не обращая никакого внимания на окрики Тэранго, которому на мгновение показалось, что медведь заметил его. Это был плохой знак. «Он меня увидел, — промелькнуло в голове, — но не остановился».

— Куда спешишь, брат?! — еще громче крикнул Тэранго, поднимая ружье, прикладывая его к плечу. — Эй, остановись, я буду стрелять!

Все же Тэранго надеялся, что медведь остановится и уйдет, как бывало раньше. Но медведь не останавливался, он уже давно заметил человека. Он встал на задние лапы в нескольких метрах от путника, зычно рыкнув, снова опустился и в прыжке бросился на Тэранго. Раздалось два выстрела. Медведь рухнул в воду, передней лапой зацепив нос обласа. Охотник вывалился из перевернувшейся долбленки, ухватился за моховую кочку и замер. Глубина была небольшой. Стоя по пояс в воде, Тэранго не шевелился, зная, что зверь обычно реагирует на движение. «Пока дойдет человек до края жизни, не одна беда случится с ним», — вспомнились слова старого Кути. «Вот она и случилась. Вот он и край…» Медведь яростно схватил облас зубами, утопив его на какое-то время, шумно ударил лапой по вспенившейся воде и затих. Тушу медведя, повисшего на обласе, уносило течением. «Значит, это еще не беда, значит, это еще не край», — подумал старый охотник.

Он достал медвежий клык, выбеленный временем, висевший на прочной толстой нити. «Это мне седой старик помог, спасибо тебе, старик, — прошептал он дрожащими от холода и волнения губами. — А огонь сегодня утром не зря шипел и рассыпал искрами. Костер искрит не к добру», — подумал он, вспомнив, как стрелял искрами утренний костер. Тэранго спрятал за пазуху священный медвежий клык, подаренный старым Кути.

Ухватившись за моховую кочку, Тэранго выполз из воды. Невдалеке на первом же повороте к берегу прибило убитого медведя и облас, чуть дальше — весло. «Ружье здесь, — он стиснул его руками. — Весло, облас», — проговорили губы. Появилась тревога, не повредил ли медведь хрупкое суденышко. Сердце гулко колотилось где-то в горле, руки дрожали не то от холода, не то от пережитого волнения. Он судорожно нащупал кисет, подаренный Акулиной, — на месте. И в груди потеплело.

Вытащив облас на берег, Тэранго даже улыбнулся, прежде всего потому, что облас уцелел и привязанный к поперечинам мешок с вещами тоже был на месте. Даже спички, припрятанные на всякий случай за пазухой и завернутые в непромокаемую пленку, остались сухими. Облас все же немного пострадал: не сразу заметил Тэранго щербину на правом борту. Это медведь в страшной злобе, в агонии выкусил кусок древесины.

Непростым делом оказалось выбрать прибитого к берегу зверя на мох. Напитавшаяся водой шерсть выскальзывала из рук, не хватало сил приподнять тушу над водой и вытащить на низкий берег. Тэранго подхватил снизу голову зверя, переднюю часть туши и с трудом вытолкал на мох.

От холода и волнения его знобило, намокшая одежда не грела. «Огонь, только огонь спасет», — шептал он дрожащими губами. Собирая сухие ветки для костра, разжигая огонь, Тэранго думал над тем, как вытащить тяжеленную тушу на берег. Согревшись у костра, Тэранго решительно подошел к мешку с вещами, достал веревку. Надев петлю на голову зверя, он в натяг привязал конец веревки к ближайшей березке. Потом за веревку, привязанную к задней лапе, с трудом, но все же выкатил тушу на берег.

— Я не хотел тебя убивать, — говорил Тэранго, разделывая тушу огромного зверя.

Нашлась и причина, отчего зверь не остановился, отчего не сошел с тропы, отчего бросился он на человека: пальцы передней лапы были вырваны с когтями. Шерсть на поврежденной лапе слиплась от запекшейся крови. «Похоже, что он вырвался из капкана», — прошептал тихо Тэранго.

— Вот оно что?… Тебя кто-то обидел.

Тэранго проводил взглядом проплывающую сухую ветку, скрывшуюся за излучиной, будто хотел заглянуть вперед, за поворот, в будущее — в завтрашнее будущее. Будто хотел отгадать загадку: кто же мог поставить капкан на медведя в пору на изломе весны и лета, кто обидел мохнатого старика?

Освежевав тушу, Тэранго достал три медяка и бросил один в воду, другой в лес, а третий подсунул под медвежью голову. «Я не хотел этого делать. Я не хотел тебя убивать… У меня не было другого выбора», — прошептал он. Тэранго знал, как задобрить лесных духов, чтобы заслужить доброе расположение их, чтобы отвести от себя напасть злых стихий. А чтобы отвести от своих родных и близких гнев злых духов, он окурил вокруг костра и медвежьей туши можжевельником, приговаривая: «Я этого не хотел делать…» Он взял в руку висящий на прочной нитке выбеленный временем медвежий клык, поцеловал его: «Это ты, Кути, помог мне, это сила великого шамана Абчи сотворила чудо, это — седой старик, я знаю». Только проделав все необходимые и подходящие случаю обряды, Тэранго начал готовиться к ночлегу.

Долго сидел у костра Тэранго, поворачивая разными сторонами подсыхающую одежду. На свежетесаной лесине сушилась табакерка, вышитая руками Акулины, а рядом с ней — аккуратно разложенный отсыревший табак.

Спал он урывками, часто просыпаясь от холода. Только перед рассветом сон сморил странника. Но, лишь начало пробиваться солнышко сквозь еще не погустевшую листву, Тэранго проснулся от возникшей дрожи во всем теле. Одежда, не успевшая высохнуть, плохо держала тепло.

Каждый раз, просыпаясь среди серой ночи, Тэранго смотрел на потерявшую половинку луну. Он не мог отделаться от навязчивого убеждения, что на теле луны он видит черную точку меньше макового зернышка, умом понимая, что видеть луноход он не может. Но ощущение того, что точка видна, не могло оставить его. Ему показалось вдруг, что луна теперь потеряла чистоту, что ли. Что теперь, после того как там появился луноход, на нее налипла какая-то печать если не скверны, то, во всяком случае, изъяна. Луна пошла уже на убыль и висела над кронами деревьев лоскутом шкуры со лба белого медведя сначала там, над озером, потом переместилась в сторону противоположного берега, отражаясь в водах ручья.