Маленькое зыбкое пламя от догорающей лучины, воткнутой в шесток, отражалось на тёмных, словно лаково отполированных стенах.

— Будет уж тебе, Сошка, ребятню пугать. От твоих россказней у меня самой сердце от страха захолонуло. Шла бы домой: ночь совсем на дворе.

Грузная и вялая Настя, привалившись к тёплому боку большой печи, сидела на лавке, окружённая детьми. Они жались к ней, и мать чувствовала их трепет.

Догорел огонь лучины. В избе стало глухо, убого. Лишь лунный свет с улицы слабо высвечивал их заострившиеся, испуганные лица, однако девочки, сосредоточенно внимавшие старухе, взбунтовались и враз загалдели:

— Нет-нет! Ещё! Тётка Сошка, сказывай ещё!

Та, раздумчиво растягивая слова, попыталась в сердечной простоте отказаться:

— Это как же я стану сказывать, коли мамка гонит. И то верно, что спать вам давно пора.

— Нет-нет! Не уходи! Ещё побудь чуть-чуть. Продолжай!.. Продолжай!..

Старуха бросила быстрый взгляд на Настю, осторожно спросила:

— А чё и продолжать? На сёдни вроде как всё сказала.

Настя оставалась сидеть безвольно и отстранённо, — и старуха, осмелев, продолжила свой сказ убедительно и складно:

— Знаменье-то случилось зимой сорокового. Самой мне не пришлось увидеть. Только очевидцы рассказывали, а затем слово в слово люди друг другу передавали. Кой-кто, сказывали, видал и Всадника на красном коне. Вроде как и других Всадников тоже видали.

— Каких Всадников? — невольно вырвалось у Васятки-подростка, затаившегося на лежанке в закуте за печкой.

Мальчик подхватился и по-хозяйски сноровисто запалил новую лучину: слабыми пятнами заиграло пламя на тёмных стенах.

Старуха, устремившись взором за оконную темь, где ночь лунная и холодная, казалось, ничего не слышала. Продолжила голосом глухим, осторожным:

— Старики книги древние перечитывали и всё-то отгадать пытались, что же всё то значит. Про цифры сразу спомнили…

— Про какие цифры? — пугливо ёжась, опередила вопросом старшая из сестёр Любочка, в глазах которой зажглось общее любопытство.

— А такие страшные цифры, про которые ещё Иоанн предупреждал.

Мать, невольно поглощённая наравне с детьми вниманием, не выдержала:

— Какой Иоанн? Старец, да?

— Зачем же старец? Сам апостол Иоанн. И пошло на земле слухом, что скоро-скоро будет конец света. И верили. А как не поверишь, когда тако-то творится? — старуха глубоко вздохнула.

— Вруха ты! — осмыслив сказанное, поверить старой Сошке Васятка не хотел. — У тебя на всё всегда целый мешок сказок.

Сестрёнки с ним не то что были не согласны, но, похоже, и не слышали его, ибо с детским доверием таращились на сказительницу и чуть не хором прошептали:

— А Всадники кто?

— Всадники-то? — переспросила тётка Сошка. Вновь глубоко вздохнула. — Война, мор да голод, страданья людям… Вот те Всадники-то и есть.

— А Зверь тогда кто? — вновь недоверчиво вклинился подросток.

— Тута и гадать неча. Гитлер-то и есть тот зверь-антихрист на погибель нашу, — старуха, чувствуя общую тревогу, оборвала свой сказ: — Ну всё, хватит уж!

— Побьёт Красная армия твоего зверя! Вот увидишь, побьёт! — запальчиво выкрикнул подросток из своего закута.

— Я рази спорю? И я говорю, что бьются наши с ворогом насмерть, — отозвалась с ходу старая женщина.

Тусклые поначалу глаза Насти замокрели, и она с неуловимой обидой ли, надеждой ли вяло проговорила:

— Сошка, не пойму, где у тебя правда, а где ложь.

— А и зачем понимать? Одному и правда — за ложь, а другому ложь — за правду.

— Так-то оно так, — выдохнула сокрушённо Настя, но старуху укорила: — Баламутишь мою ребятню своими сказками.

— А чем плохо? Им мои сказки слаще мёду сичас, — сказала та твёрдо, убедительно.

— И то верно, — не сопротивляясь, согласилась женщина. — Забываются хоть как-то… Может, и для меня придумаешь сказочку, чтоб забыться.

Тётка Сошка не отозвалась. Поднялась с лавки, где просидела весь вечер. Сообщила:

— Спать вам всем пора. Притомилась я: побегу до дому.

Старуха ушла, а притихшие и настороженные девочки, мать которых оставила, бесшумными, безвольными тенями замерли на скамейке.

— Чё сидите, мальва? Вон на печку спать! — брат прогнал сестрёнок, и те шустро, всколыхнув ситцевую завеску, спрятались на полатях. Угомонились. Замерли.

Настя двигалась по избе тихо и осторожно, суеверно и тревожно поглядывая в заваленные снегом окна, а там угадывалась тишина — глухая и пустынная. Такая забытая, вроде как мирная. Только показалось вдруг, что сквозь мёрзлые стёкла кто-то пялится в избу дозорящим взглядом, что напугало. Улеглась наконец и она.

Слышно было сопение уснувших девочек. Кто-то бессвязно и торопливо бормотал. Прислушалась. Лизка, но слов не разобрала. Вздохнула.

— Васятка, — позвала негромко.

Отозвался.

— Вьюшку-то, верно, до конца закрыть надо, — напомнила.

Мальчик оставил закут. Тронул ладонью выпирающее в темноте чело печи: кирпичи держат недавнее тепло. Отодвинул заслонку. Заглянул в устье, где угли, остывая, подёргивались красноватым пеплом.

— Подождать бы надо, — уверенно ответил сын.

— Смотри не проворонь, а то выстудишь избу, — выказала беспокойство мать.

— Спи, мам, не провороню, — успокоил подросток.

Что-то неясное тревожило её, но понять что, как ни напрягалась, Настя не могла.

Положила руку на свой грузный живот, пытаясь послушать, что там внутри, но и там всё замерло. В который раз снова прикинула срок, и вновь получалось, что ещё вроде как рано. Ошибиться в подсчётах беременная не могла! Женщина заставила себя успокоиться и уснуть.