Кончился истекающий тревогами и заботами день. Воцарилась короткая напряжённая тишина, а боль внезапно ударила в поясницу. Боль выматывающая и всякий раз спасительно забываемая.

Настя резко проснулась. Боль появлялась и отпускала, но легче становилось всё реже и реже, и в тот краткий миг беременная негромко позвала:

— Вася! Васенька, сыночка!

А он уже рядом. Стоит в смятении. Пугает подростка истощённое болью лицо матери. Глаза округлились: в них ужас и жалость.

— Беги, сынок, до тётки Сошки. Зови её. Пора, знать, мне пришла, — простонала мать через силу.

Стремглав выскочил мальчишка за дверь, дохнувшую в широкую щель морозным дымом в глухое жилище. Вслед ему визгливо отозвалась ударом о косяк дверная скоба.

Настя поднялась с постели. Раскачиваясь и спотыкаясь, побрела по избе. Внутри раздутого живота стучало, кружило. Не выдержала и вновь легла. Грузно свалилась прямо на пол, успев под себя бросить что-то с гвоздя.

Тяжёлым тёмным пятном нависал над ней потолок. Казалось, что вот-вот и опустится, вот-вот и раздавит её.

Было больно…

Лежать стало совсем невыносимо, и женщина с трудом поднялась: старая мужнина поддёвка, на которой лежала, проползла за ней следом.

Снова бестолково покружилась по дому. Но успела осознанно из сундука, грузным боком выступавшего из-за светлой в темноте печи, вытащить заготовленный ранее узелок.

Лохматая головёнка высунулась из-под занавески с печи — цыкнула, прогнала, отстранённо догадавшись, что, верно, Любонька мамку чутко сторожит.

Больно…

И разметалась на изношенной, но стойко сохранившей мужнин запах поддёвке, и снова боль согнула в неестественную позу. Приостановилась вроде бы как. Да нет! Ой, как рвётся на волю дитятко! Как же просится оно жить! Сейчас, милое, сейчас.

Встретила улица морозной тишиной, сгущающейся лунной синь-водой.

Народившаяся в эту стылую ночь луна видна сквозь густой пепел холодных седых туч. Кружатся тучи, а сквозь частые прорывы их хоровода, от самой луны, кто-то в белом поманил оцепеневшего Ваську тонкой прозрачной рукой.

Идёт от тучи к туче и манит, и зовёт к себе…

Красивая…

Обомлел от страха и озяб. Жутко ему, а вокруг тихо, пустынно, одиноко. Притаилась сама по себе деревня рядами чёрных изб, укрылась в ночи.

Добежал мальчик до сутулого приземистого домика с наглухо засугробившимся единственным окном. Беспорядочно забарабанил ногой в дверь, и точно так же колотилось смущённое сердечко. Режет тишину стуком, пугает, а сам глаз отвести от луны не может. Хоть и оробел, отвернуться боится: красивая всё манит, всё зовёт…

Манит и зовёт…

Встревоженное лицо тётки Сошки показалось в мёрзлом окне, но мальчик не увидел его и продолжал бить ногой в дверь.

За дверью послышалось ворчанье, скрипнула задвижка, и в чёрном проёме в исподней белой рубахе и платке на плечах появилась старуха.

— Ты чё, оглашённый?

Услышав за спиной голос, мальчик вздрогнул. Резко обернулся и чуть было не вскрикнул: маленькие сенцы от темноты потеряли свой объём и провальной чернотой напугали его.

— Случилось что?

Настойчиво терзала старуха вопросами, а Вася не мог вспомнить, зачем здесь. Не мог избавиться от страха, колким ознобом пробивавшего насквозь. Мальчик вдруг заплакал и разом вспомнил:

— Мамка рожает…

— Ну и чё? Рожат и рожат. Время, знать, пришло. Хныкать-то чё? Сичас соберусь и побегим к твоей мамке.

Она обняла его за плечи, протолкнула сквозь темноту сенцев и ввела мальчика в своё жилище, где было так же темно и тревожно, и совсем не разгонял той темноты и тревоги маленький огонёк лучинки, пылающей на деревянном светце.

— А ты и расхныкался! Вот чудной! Ты же мужик есть! Считай, что за хозяина в вашем доме, пока папки нет.

Тётка Сошка спешно одевалась, собирала какой-то узелок, а сама всё говорила и говорила что-то мальчику, а он давно ничего не осознавал, потому как в окно видел ту… Она, замерев, висела напротив в сером мёрзлом окошке. Словно ждала, караулила его. И глаз (а глаза-то есть ли?) не отводила.

И Вася не отводил своих: страх ушёл, покинул его, уступив место новому неведомому чувству: он понял вдруг свою обречённость, заглотнул слёзы, затаил их в себе. Смирился — и стал взрослее.

— Чё, спрашиватся, и прогоняла? Я как чувствовала. Нашла молодуху — гоняться туда-сюда. Пошли уж!

Старуха подтолкнула его к двери, а когда вышли на улицу, взглянув мальчику прямо в лицо, видимо, что-то заметила. Мелко-мелко перекрестилась и, бросив быстрый взгляд на луну, спросила:

— Не невесту ли себе высматриваешь? На луну-то всё пялишься.

И тем шокировала его.

— А ты ничего не видишь? — неожиданно для себя самого вопросом на вопрос ответил, и голос его при том дрогнул. Старуха ту дрожь заметила.

— Э-э… да, никак, насмотрелся, — вздохнула насмешливо. — То-то и оно, что насмотрелся. А уж там вообразить можно всякое такое, что и сердце обмирать будет. Ничё, ничё, вот сиверко счас туч нагонит, и спрячется луна, исчезнет. И никакие девки пугать не будут. Кто и надоумил тебе той выдумкой?

Скользят катанки на утоптанной, не очень ровной дорожке. Постанывает попираемый ногами снег.

Васятка, давно поборов страх, не отстаёт в своём упрямстве:

— Сама ж Машке сказывала про лунную девку. Я слышал.

— Это ж я ей сказывала, по случаю пришлось, — отозвалась тётка Сошка. — Ты-то тут при чём? Тебе, чё ль, бабьи сказки слушать?

— Ты ещё ей сказала, что луна тайну бережёт, — обогнув бойко семенящую старуху, опирающуюся на батожок, подросток продолжал расспрос.

— Чё? — Старуха обернулась. Переспросила: — Каку тайну? — и, глубоко вздохнув, сказала: — Точно, имеет луна большой секрет. Особенно для таких, как ты, дуралей!

Насупился подросток, а холод душу всё леденит. Прибавил шагу. Заспешил к дому.

— Не беги так шибко, Васька. Задышка взяла. Руку дай, — и тётка Сошка, тяжело выдохнув, схватилась за его руку.

Подошли к родному дому. Поднялись на крыльцо. А когда переступали через порог, — Васька оглянулся.

Луну плотнее закрывали тучи. И не хороводили, а длинной тёмной лентой обвились вокруг.

Никого не было. Тихо и пустынно. Заныло в нём что-то. Стало сиротливо. И неожиданно одёрнул старуху:

— Бабонька, ведь знаешь что-то, знаешь. Скажешь?

— Опосля, Васенька, опосля. Сказку одну скажу на досуге, может.

Всё недосказанное осталось за дверью в морозной февральской ночи.