Немцы, взяв в плотное кольцо замолчавшее орудие с единственным около него бойцом с устремлёнными в синее небо глазами на запрокинутом лице, замерли в необъяснимом разумом недоумении.

И неведомо было им, что, подхватив Колину душу, два огненных ангела, бережно держа на весу, тихо-проворно поднимали её в горние выси, где немеркнущий свет и «у Господа обителей много». И ликовала-пела, совлекая на нет всё земное, недавнее и бренное, душа солдата!

Николай точно видел всё и сразу: широкой панорамой прошлое, настоящее и будущее развернулось перед мгновенным взором.

Увидел и маму, застывшую в безутешной печали и вопрошающе устремившуюся изумлённо-тревожным взглядом в небо.

Постояла так, постояла и вновь в беспокойстве засуетилась по дому. И верно знает сын, что собирает мать нехитрый скарб в скорую дорогу — в эвакуацию. Знает, что вот-вот подъедет на полуторке к дому отец, загрузятся и поспешат на вокзал, откуда семья отправится в неведомую Мордовию, где и пропадёт единственное фото его.

Точно знает и то, что всю долгую войну отец, днюя и ночуя в задымленной угольной гарью кабине паровоза, будет водить железнодорожные составы с тяжёлой боевой техникой и военными — в сторону фронта, товарняки с грудами металлолома и санитарные поезда — в тыл, что не раз будет попадать под бомбёжки, но милостью Божией останется жив.

Ничто, однако, не волнует его душу, в упоении вбирающую в себя светоносную ширь и глубину горнего мира, который принимает её.

Увидел оставивший землю боец и доброго своего старика-советчика, про которого знает точно, что это сам Николай Чудотворец.

Встретил тот его доброй улыбкой, и, вроде как присев передохнуть на чуть-чуть, скинул с натруженных ног протёртые до дыр старенькие сапожки, и успел надеть пару новую.

Ступил на дорожку, широким солнечным лучом устремившуюся к земле, — и знает солдат, что отправился святой угодник в новый поход, где ждут его всегда — ждут скорого помощника и защитника, где с верою и надеждой взывают к нему, наречённому в веках «русским богом».

Хорошо видит Николай и всё то, что происходит внизу.

А там, внизу, в расстил лежит оставленное белое щуплое тело его: раскинутые руки крепко продолжают держать карабин, щёки впалые в лёгкой юношеской щетинке, кровь запеклась у виска, широко распахнутые глаза, захватив кусочек синего неба, отливают той синевой.

Плотным кольцом окружили тело убитого красноармейца немцы. Присмирели в недоумении, задаваясь втайне немыслимым вопросом: «Как?»

Юнец, почти мальчишка, мал и неказист, а страх внушает.

— Остальных, что, упустили? — недовольно бросил высокий полковник, подошедший последним к замолчавшему орудию и взором окинувший ближайшую округу.

— Никак нет. Похоже, герр оберст, он был один, — тихо отозвался на недовольство один из присмиревших солдат.

— Как один?

А вот это вовсе не поддалось никому осмыслению, равно как не укладывалось в голове и то, что именно этот солдатик держал их — героев, ни разу не споткнувшихся в прямом победоносном марше, — столь долго в напряжении, причём, как обнаружилось, держал в одиночку, что вообще противоречило любой логике и военному опыту.

Полковник резко повторил:

— Как один?

Никто не ответил ему.

Непонимание окончательно смутило этих с посоловевшими угрюмо и набухшими недоумением глазами чужих людей, окруживших прошитого насквозь пулями русского солдата, безусловно, одержавшего над ними моральную победу.

И не понять им, что в лице этого солдатика встретила ворогов сама корневая вековечная Русь.

На подступах к мосту и вдоль дороги, где истлевала в дыму прошлая жизнь Николая, догорала немецкая техника. Около покорёженных машин рядами лежали убитые немцы, причём их было так много, что скоро у обочины Старо-Варшавского шоссе, ближе к реке, вырастет в два ряда кладбище с крестами из тонких берёзовых хлыстов.

Во второй половине дня, когда наконец погасли пожары и рассеялись дымы, едва успев упокоить своих мертвецов, немцы, угрожающе пройдя по дворам, под дулами автоматов согнали насмерть перепуганных селян к месту, где на солдатской плащ-палатке лежал Николай на удивление всем со светло преобразившимся лицом.

Поверженная и искорёженная техника; знакомая дорога, перепаханная ямами от взрывов; ряды свежих могил с чужими крестами — всё, воочию увиденное селянами, верно подсказывало о победной роли в этом побоище красноармейца, в котором многие узнали парнишку, что ещё вчера мог безотказно прийти на помощь любому из них.

И вольно или невольно в умах большинства шевельнулась слабая уверенность, что есть сила и на всю эту вражескую мощь, угрожающе навалившуюся и неведомо откуда взявшуюся.

Следом, затаив в себе зачаточную веру и искренне сострадая погибшему, испытали селяне и гордость за него.

Только вот, опасаясь врагов, скорбной душой ждали худшего — моментального возмездия, однако произошло нечто невероятное.

Людей, кучно сбившихся в напряжённом ожидании, несколько немецких солдат в форме мышиного цвета, выкрикивая короткие злые команды, насильно подтолкнули к наспех выкопанной могиле у дороги, к которой подтащили и плащ-палатку с телом русского солдата.

— Ефрейтор Лямке! — коротко выкрикнул полковник и указал рукой на убитого.

Из нестройной шеренги выделился немолодой солдат:

— Слушаюсь, герр оберст! — и, поняв суть приказа, склонился над плащ-палаткой.

Две настырные руки обшарили у убитого все карманы, оказавшиеся пустыми. При тщательном обыске ничего найдено не было. Лишь под конец немец обнаружил солдатский медальон да записку с домашним адресом.

Не спеша передать найденное полковнику, ефрейтор Лямке вновь низко склонился над убитым и, заинтересованно дёрнув планку гимнастёрки, вытянул на обозрение нитяной гайтан с нательным крестом:

— У него, герр оберст, крест на груди.

— Оставь!

Резкая реакция полковника была мгновенно и верно понята: небрежно вернув крест на Колину грудь, немец быстро застегнул верхнюю пуговицу гимнастёрки.

Худенькое цыплячье тельце быстро обернули в жёсткий брезент и скинули в заготовленную яму.

— Возьми и напиши родным. Пусть мать знает, каким героем был её сын и как погиб, — взяв дрогнувшей рукой медальон и лоскут бумажки, проговорил повелительно седой полковник с боевыми орденами на запылённом кителе местной учительнице немецкого языка, обнаруженной среди встревоженных селян.

Перепуганная женщина несмело протянула руку, но медальон и записку перехватил офицер помладше и с нескрываемой ненавистью бросил в могильный зев. Взмахнув рукой, резко выкрикнул:

— Пусть закапывают!

Троих ребят-подростков выпихнули из притихшей ватаги и, без слов вручив лопаты, жестом указали, что им надо сделать.

Преодолевая страх, мальчишки наскоро забросали землёй могилку, а меж тем в глазах каждого вздрагивало сострадание, утаить которое было сложно, и упрямое торжество непримиримости.

Пока закапывали, стояла напряжённая гулкая тишина, которую нарушал лишь нервный перестук лопат. Успокоились вскоре душой мальчишки, и вырос искренними их стараниями над землёй аккуратный холмик.

Около свежей могилы в явном недоумении, открыто досадуя на происходящее, шеренгой выстроились немецкие солдаты, к которым обратился полковник.

— Доблестные солдаты вермахта, мы стоим у могилы врага. Вы спросите: «Почему мы стоим тут?» Я отвечу! Мужество и смелость врага надо уважать. Невероятно, но этот русский солдат в одиночку… — полковник запнулся. Выждав паузу, продолжил: — Именно один стоял у своего орудия и наносил по нам удар за ударом, устроил нам ад, кромешный ад. Мы похороним его с почестями, он заслужил. И если бы все солдаты фюрера имели бы такую храбрость, могли бы отдать, не задумываясь, свою жизнь за наше отечество, дрались бы так, как сегодня этот русский, мы завоевали бы весь мир!

Говорил он глуховатым голосом медленно, чётко произнося слова, однако учительница немецкого языка от сковавшего нутро страха не всё понимала, и только одно «libe… liber Vaterland… Vaterland…» точно осознавалось ею и вторилось мысленно: «Любимая Отчизна». И вдруг захотелось уточнить выкриком: «Unser!» Наша любимая Отчизна! Наша!..

Раздался резкий гортанный приказ, и, хотя между немцев волной пронеслось недовольство, над могилой трижды прозвучал оружейный залп.

Деревенских быстро разогнали, и, спеша со всеми вместе побыстрей уйти, учительница всё же успела уловить:

— Прошу герр оберста прояснить…

Женщина невольно оглянулась и увидела: к полковнику подошёл офицер, перехвативший из её рук солдатский медальон.

— Я отлично понимаю, дорогой Фридрих, что смутило вас, — сказал полковник. — У врага, особенно если он герой — а этот молодой солдат именно герой, — надо учиться! — замолчал. Завершил после паузы: — В древности из черепа поверженного героя-врага делалась чаша, чтобы сила и мощь его перешла на владельца её.

— Герр оберст, это какая-то мистика!

— Согласен, согласен… — задумчиво проговорил полковник, а собеседник выдавил:

— Выходит, герр оберст, этому русскому кто-то помогал?

Полковник, помолчав задумчиво, произнёс:

— Думаю, да, Фридрих. И это земля, их родная земля.

* * *

Через некоторое время добрая тётка Анна тайком установит над могилкой крест. И спустя годы часто будет наведываться сюда.

Придёт, приберётся, поплачет и с тихой надеждой в голосе произнесёт:

— Можа, нехта дзесьцi паклапоцщца i пра магiлку майго сыночка…[15]

И всякий раз будет прилетать малая птаха — Колина благодарная душа. Присядет на вершинку безымянного креста и пропоёт, что и её сын в том же небесном полку.