Истекало время короткой ночи. Побелела луна. Пропали в посветлевшем поднебесье большие и малые звёзды. Слабым брезгом по закрайкам неба обозначился на востоке восход. Затуманился белёсо дальний окрай в спелой желти хлебных полей, прошитых васильковой синью неистребимых сорняков.

И тишь такая, ясность такая разлиты повсюду, что, сколь ни напрягай слух, всё равно не уловить ни шорохов мышек-полёвок, ни птичьего пенья-гомона, стрекота неугомонных трудяг-кузнечиков и того не слыхать. Замер, затаившись, и вей-ветерок: не всколыхнёт накатистой волны над полем, не прошуршит широкой листвой по узловатым ветвям деревьев.

В молитвенном безмолвии затаилась природа, лелея неисповедимую, словами не высказанную тайну, а душа напряглась струной в невольном желании разгадать хранимую тишиной тайну, да лишь наполнилась тихостью сама и замерла в немоте.

Закружила тишина голову, и липло к глазам наливающееся синевой бездонное небо.

И всё пристальней устремлялся солдат взглядом в поманившую вдруг невесомым звуком, непохожим ни на один из земных, глубину: что там?!

Вспыхнуло по-за селом бруснично-алое марево. Миг-другой — и выставилось огненной макушкой солнце. Зацепилось за ершистую щетинку дальнего леса, но сорвалось и золотым шаром поплыло ввысь. Поднималось всё выше и выше, где воля вольная, где даль бескрайняя, где небо просторное.

Сливаясь с белыми ромашками и золотистым зверобоем, залило солнце утренним жёлтым светом некошеные луга, где волглая трава искрилась россыпью алмазной росы.

Жаром наливаясь, озолотило щедрое светило речные берега, выбрасывая горсть за горстью бликующую зернь на засиненную небом водную гладь.

И тишь вокруг, тишь…

Внезапно глухую тишину насквозь прорвал животный звук — трубный и зычный. Вздрогнул от неожиданности солдат.

Вздрогнуло и небо: солнце нырнуло вниз, только кто-то с силой вытянул за тугой повод огненный шар на небосклон — и вновь смиренно двинулось оно в путь, проложенный по косой вверх.

Плачущий, натужный мык, как верно догадался Николай, исходил от яловой коровы-первогодка тётки Поклад, чей дом у окраины был хорошо виден. Вот и женский, ласково-уговаривающий голос долетел до слуха:

— Зорка! Зорка!.[13]

Не раз, вспомнил солдат, жалобилась Анна Фёдоровна мимоходом, что «Зорка ўвогуле бычка просiць. Дык дзе ж я яго вазьму?…»[14]

Послышались и новые голоса, торопливо подгоняемые колёсным скрипом. Николай любопытства ради, оставив сиденье из пустых ящиков, приподнялся на цыпочки, чтобы высмотреть, что же могло привлечь его слух.

Увидел: на пустынную дорогу женщина, в которой солдат узнал хозяйку дома, где две недели они были на постое, в паре со старшей дочерью натужно вытолкали гружённую скарбом тележную повозку. Следом за ней — взъерошенной стайкой дети.

«Уходят… Успеют ли?…» — пронеслось тревожно, и Коля невольно дёрнулся: надо помочь.

Люди на дороге резко остановились. Сбились взволнованной кучкой. Замерли на краткий миг выжидательно. Ветер, прорезав сухой воздух, донёс тяжёлые нарастающие звуки.

Сжалось от внезапной растерянности сердце и у солдата. Забилось, помутилось в глазах от страха.

Выдохнул облегчённо — вроде как отпустило. Женщина, спешно развернув тележку, быстро-быстро дотащила её с Машей до ближнего сворота к селу, и скоро обе пропали с глаз. Первыми убежали к оставленному было дому перепуганные детишки.

Разом кругом всё сдвинулось: упала зловеще-неуловимая тень на луга, поля. Потяжелел в мучительном ожидании воздух: вот-вот навалится сила-мощь вражья.

От горизонта, окутанная облаками серой пыли, лавиной надвигалась опасность: узкая ладонь Старо-Варшавской дороги грозно уплотнялась по-звериному урчащими танками, — и видимо-невидимо их, не охватить взором. А там, где в напряжённом ожидании замер русский солдат, вольно шуршит на ветру золотом спеющая нива, обласканная утренним, набирающим жар солнцем.

Неведомо как, вдруг вспомнилась из детства загадка: на кургане-варгане сидит курочка с серьгами.

«Только то, — поправил себя Коля, — вовсе про овёс, а тут по бескрайнему полю колосится наливным колосом золотая рожь. Укрывает высокой плотной стеной».

Невольно устремился солдат мысленным взором в сторону восточную, где дом родной. И кажется — нет, не кажется вовсе — стоит в отдалении его мама. Хотя и маячит зыбкой тенью, всё ж ясно видно, что слёзку за слёзкой смахивает и благословляет сына воздушным крестом.

Странно медленно тянется тревожное ожидание, а грохот нарастает и нарастает: голова длинной колонны-змеи с падающим за горизонт хвостом всё приближается.

Вот-вот первый танк доберётся до деревянного моста, перекинутого через Добрость: в лёгкой дымке курилась река в предчувствии беды.

— Только не проворонь, Колька! — сторожко наблюдая за урчащим зверем, предупредил себя в полной готовности и углублённый в тревожно-томительное ожидание солдат.

Знает он, что пока, пусть и зудят нестерпимо ладони, нельзя спешить, нельзя поддаться торопливому искушению, надо притихнуть и выждать, выждать и притихнуть.

Стремительно пролетели по дороге несколько мотоциклов и, прогромыхав по деревянному настилу моста, авангардом унеслись вперёд.

Следом и головной танк гигантским жуком-скарабеем, подминая гусеницами песчаный подъём, легко взобрался на пустой мост.

— Пора! — дал себе команду Николай.

Размашисто перекрестившись, он лихорадочно, но вполне расчётливо навёл прицел на танк и, отскочив метра на три, дёрнул длинный шнур.

С первым же выстрелом улетучился глухой страх, исподволь подтачивающий изнутри.

Пушка прицельно выбросила к мосту первый снаряд.

Развороченный танк со сползшей на бок башней, уткнувшись в невидимую преграду, огромной массой наглухо перегородил мост.

И охватило солдата радостное возбуждение:

— Нате вам, ироды! Вот получите!

Два танка попытались стащить смертельно раненого «друга», — не успели. Из-за реки, где в нескольких километрах заняла позиции наша артиллерия, ударили точным, заранее пристрелянным огнём. Танки были подбиты и непреодолимой горящей баррикадой уткнулись рядом с первым.

Николай отлично видел, что у моста, где вот-вот поседевшее гарью и дымом небо опадёт на вздыбленную землю, образовалась пробка. Там зловеще метались и бессвязно кричали чужие люди в форме мышиного цвета.

Вражеская колонна, разбухая транспортной плотью из танков, бронетранспортёров, грузовиков с пехотой и мотоциклов, застыла в бездвижье.

Грозная бронированная машина развернулась у моста в решительном стремлении преодолеть реку по воде. Скатилась к берегу, где и увязла намертво в береговой болотине, скрытой загрубелой травой.

Тяжёлая машина, угрязшая в трясине, являла собой прекрасную цель, — и солдат не позволил себе замешкаться: наклонился за новым снарядом, который ствол принял легко, и, наведя в прицеле перекрестье, с силой дёрнул шнур.

Выпущенный снаряд, столбом вздымая грязные ошмётки, упал рядом с застрявшим у воды бронированным чудищем. Сидящие в машине люди, спасаясь, выпрыгивали вон серыми мышами, но беспомощно вязли на илистом берегу.

Николай успел перезарядить пушку, и следующий снаряд лёг точно в цель: бронетранспортёр полностью зарылся в трясине.

Мощной канонадой вновь отозвалась из-за реки артиллерия: взрытая снарядами дорога, с которой спешно растаскивали по сторонам подбитую технику, окончательно пропала в кромешном дыму.

Поставленная задача выполнена, можно уходить, тем более дальняя артиллерия, отгремев, замолчала. Краем глаза Коля успел уловить фигурку убегающего вдоль реки лейтенанта: по утиной валкой походке догадался, что тот ранен.

Николай, однако, не спешил. Его цепко удерживала настырная злость, и он, совершенно не думая о том, что рискует, всякий раз, вглядываясь в прицел, сосредоточенно думал лишь об одном — только бы не упустить цель, только бы не промазать.

И понеслось:

— Наводчик! — командирским голосом зычно выкрикивал Николай и тут же отвечал по-солдатски чётко:

— Есть!

— Осколочным! — вновь резкая команда, и вновь краткий ответ:

— Есть!

— Орудие! — уверенно звучит, как пароль, и сразу же верный отклик:

— Есть!

— Выстрел!

— Есть выстрел!..

Солдат бил и бил без осечки.

Поначалу он упрямо считал, сколько снарядов улетело подарком к дороге, где земля, встав на дыбки, судорожно вздрагивала и тяжко опускалась. Однако скоро не только сбился со счёта, но перестал подавать и голос.

С каждым выстрелом в темя ударяло тяжёлым молотом-кувалдой и, прорываясь сквозь плотно прижатые к ушным раковинам ладоши болью, било по перепонкам воющим звуком, но скоро это кончилось. Свыкся и уже не замечал ни ударов по темени, ни разрывающего в ушах свистящего звона.

И, вовсе не задумываясь, даже отстранённо: может не может, — солдат, поддавшись безрассудно-боевому, окончательно вытеснившему страх азарту ли, куражу ли, проживал минуту за минутой в заданном им же самим ритме: снаряд — из ниши, снаряд — в ствол. Следом, сощурившись, точно навести перекрестье прицела и, отскочив от вздрагивающей при стрельбе тяжёлыми станинами пушки, с силой дёрнув шнур, бабахнуть в очередной раз!

А пока летит снаряд, можно успеть смахнуть с лица копоть, вытереть пощипывающие от пота веки и, стянутыми, как жесть, губами прихватив короткое горлышко фляжки, глотнуть вязкой воды.

Душно, вязко и в воздухе: вокруг раскалённого трением ствола видимой плотью вздрагивал жаром разогретый эфир.

Немцы долго не могли понять, откуда идёт столь интенсивная и точная стрельба, а распаренный Николай, с угарно кружившейся головой, пересиливая надсаженное нутро и теряя остроту зрения, сражался так, как будто именно сейчас всё только от него одного зависит. И единственно лишь чётко улавливалась пульсирующая мысль: поймать в прицел и ударить, поймать и ударить…

Более двух часов держал Николай в напряжении немцев, а когда те наконец обнаружили место расположения русского орудия, то поначалу безуспешно пытались погасить точку мощным огнём.

Колина пушка огрызалась в ответ очередным залпом, продолжая бить без промаха.

Опрокинулся мир…

Образуя воронку за воронкой и пытаясь намертво забросать снарядами ржаное поле, обрушивался на вздрагивающую землю ураганный огонь.

Сквозь чёрный удушливый воздух и муть облаков дыма и гари с порванного бедой неба прорывались солнечные зёрна, и увиделся вдруг недавний добрый советчик, ободряюще шепнувший:

— Не бойся…

Николай и не боялся: пусть смерть рядом, а ему бы только превозмочь себя, только бы суметь чуть-чуть выстоять ещё на клочке родной материнской земли — и успеть… успеть ударить прицельно.

Немцы двинулись в обход. Шли лавиной. Били в упор и кричали:

— Рус, сдавайся!

А рус — карабин в руки и, отстреливаясь, успел сделать несколько выстрелов.

Кусок свинца, отыскав жертву, долетел и пробил каску.

Солдат, свесив голову с мокнущим виском, осел на землю, сплошь усыпанную осколками, и при падении захватил-таки взглядом краешек бездонного неба с уходящим в те глубины манящим звуком.

С пробоинами насквозь завалилась на бок и поверженная пушка-трудяга, не успевшая отправить навстречу врагу всего три снаряда из заготовленных шестидесяти.

И стало тихо-тихо, очень тихо…