Пропели ребята лихо песню про высокие берега Амур-реки, и кто-то из орловских призывников прямиком отправился в те дальневосточные края, а Николаю выпала сторона ближняя — западная.

Военную науку осваивать пришлось вблизи от границы — в белорусском Полоцке, где он служил в шестой стрелковой дивизии. Здесь же давал воин присягу на верность Родине. К лету 1941 года Николай уже старший сержант артиллерии и наводчик боевого орудия.

О своих успехах Коля писал домой. Пусть редко, но непременно, как и положено сыну, начинал письмо словами: «Здравствуйте, дорогие мои родители Владимир Кузьмич и Елена Корнеевна…» Сообщал родным, что жив-здоров, что военная наука осваивается им успешно.

Мать, торопясь ответить, не раз и не два всё писала об одном и том же, чтобы прислал свою фотокарточку, ибо дома осталась лишь маленькая фоточка, сохранившаяся с того времени, когда Коля получал свой паспорт. «Снимись на память…» — просила мать, и сын обещал: как только отпустят в увольнение, обязательно сфотографируется и пришлёт снимок.

Не обмануло в беспокойной тревоге тоскующее сердце: мать не только не увидит больше никакого фото сына, но и тот единственный снимок позднее пропадёт в эвакуации.

Не успел Николай исполнить обещанного…

Ждали войну давно, что вот-вот всей накопленной мощью обрушится враг, победным маршем шагающий уже второй год по Европе, однако раннее утро 22 июня, когда полчища немецких стальных птиц-стервятников с небесной выси усеяли спящую землю огненными зёрнами, поразило своей внезапностью.

Коле не повезло: в первый же день во время налёта вражеской авиации его ранило. И хотя ранение было относительно лёгким, в госпитале ему всё-таки пришлось задержаться.

После лечения солдат отправился на фронт, стремительно сдвигавшийся от западных границ всё дальше и дальше вглубь страны.

Свою часть Николай нашёл в селе Сокольничи, расположенном километрах в пяти от городка Кричев в Белоруссии. Здесь артиллерийская батарея, в которой он служил, простояла две недели.

С появлением военных село ободрительно оживилось. Пробудилась какая-никакая, а всё же надежда, что обрели защиту, потому как тревожное ожидание многих придавило неодолимым страхом перед пугающим будущим.

Своим присутствием солдаты вроде и обнадёжили, вернули слабую надежду, что беда, волной-цунами напирающая от западных пределов, до них не докатится.

Объявились и помощники, поспешившие искренне облегчить участь всем, кто остался без мужа-отца-сына-кормильца.

После недавней мобилизации мужского населения остались на селе в большинстве немощные старики да дети мал мала меньше, а все труды-заботы по дому-хозяйству, вся ответственность за детей-стариков непомерным грузом легла на женские плечи. И как же было не обрадоваться той скорой помощи?!

Безотказным помощником был и Николай, быстро ставший для местных жителей своим. Работа, привычная для него с детства, не просто отвлекала от тревожных ожиданий, а словно возвращала в родной дом.

— Тётя Аня, у меня время есть. Помочь, может, чем? — признательно не раз обращался он к доброй женщине, которая, открыто вздыхая о том, как же солдатик мал и худ, не раз и не два досыта поила его молоком.

И работа для него всегда находилась, причём не только в этом гостеприимном доме. Воду ли из колодца принести, картошку ли на поле окучить, выйти ли на косовицу с острой литовкой в руке, другую ли какую работу сделать — за всё, о чём попросят, брался старший сержант, а если и не попросят, сам увидит у кого, в чём есть нужда.

Худенький невысокий солдатик хорошо запомнится селянам. Пройдут годы, и, припоминая его, многие отметят, что хотя и был невелик росточком, худенький — «совсем почти ребёнок», но был тот вежливый юноша хватким до работы и сноровистым.

С благодарностью будут вспоминать и блиндаж, выкопанный Николаем собственноручно и его охотой. Построил надёжное укрытие, чтобы было где, в случае чего, спрятаться, — и люди будут во время развернувшихся местных боёв там кучно спасаться.

Только недолго теплилась в народе слабая надежда на благополучный исход пугающих близкой неопределённостью событий. Тревожнее и тревожнее становилось час от часу.

И днём и ночью с устрашающим рыком-рокотом, прошивая небесную твердь, одна за другой проносились тяжёлые стаи стальных птиц-ястребов с опасным грузом в подбрюшье.

«И слава Богу, что мимо… Слава Богу, что уносят тот смертельный груз вражьи стаи в сторону далёкую, как бы и неведомую…» — спешил кто-то мысленно ли, шёпотом ли суеверно бросить вслед грозовой туче и украдкой осенить себя пугливым крестом.

А вокруг всё так же колосились, вздрагивая накатными волнами от вей-ветерка, хлеба на полях в белёсой позолоте; вызревали на заливных лугах-косовицах до сочной тяги высокие душистые травы; на огородах кустилась, обещая по осени богатый урожай и облетая мелким осыпающимся цветом в бело-фиолет, бульба. Только ничто уже не приносило ни радости, ни надежды крестьянину-землепашцу.

Да и какая радость, какие надежды и успокоение встревоженному сердцу, когда по Старо-Варшавской дороге, прорезавшейся по подолью села, день-ночь бесконечной вереницей потянулись на восток беженцы.

Убегали перепуганные люди от войны, а война, след в след нагоняя, всё подстёгивала и подстёгивала безжалостно по огрубелым пяткам.

С некоторым нечаянным изумлением до оторопи встречены были первые беженцы, молчаливой толпой взбивавшие клубами серую пыль на дороге. И появилось скоро в повседневном обиходе новое слово, настораживающее не столько глубинной сутью понятийного смысла, сколько пугающее осознанием своей неминуемости и для них самих.

И никто из тех, кто всё спешил и спешил вперёд под участливые зазывания местных доброхотов передохнуть, не откликался задержаться и на чуть-чуть. И всё шли-спешили вперёд и вперёд. Если только хватало сил на следующий шаг.

Длинным душным днём, когда тягостной вереницей тянулись и тянулись люди на восток, оказался солдат невольным свидетелем немыслимо неурочной по своей сути сцены.

Молодая женщина, хотя за слоем пыли исхудавшее и измождённое лицо возраста не отражало, сошла с пути и с трудом поднялась на придорожный пригорок, где, обмякнув грузным телом, тяжело обвалилась на землю. Упав на спину, упёрлась поседелой головой в ствол высокой сосны, звонкой вершинкой устремившейся в поднебесье.

Плотно прикрыла женщина впалые глаза. Поджала маленькие суровые губы. И тихо-тихо застонала-заскулила, а рядышком притулился мальчишечка лет трёх-четырёх. Просто лёг и испуганно прижался белобрысой головкой к вздрагивающему от подпирающей потугой боли животу.

— Мама, мамочка… — шептал ребёнок, тараща круглые боязливые глаза, в которых вздрагивала небесная синь, а в не потревоженном пока рыкающими стервятниками с чёрными крестами на широких крыльях небе в самом зените золотым червонцем блестело красно солнышко.

Поймал растерянным взглядом ребёнок солдата, ждёт скорого ответа, а что тот может сказать, когда от горя у него самого всё в душе спеклось?

Только-только успели в несколько рук подхватить роженицу и отнести в ближайший дом, как крик новорождённого огласил округу.

А люди всё бредут и бредут по пыльной дороге, на которой во множестве появились и военные. На транспорте, верхом на конях, но больше пешим строем, рыхлыми колоннами.

Отступает армия-защитница, и, высвобождая ей путь, отходят беженцы в стороны. Выстраиваются скорбной шеренгой вдоль трассы. Тяжело смотреть друг на друга и тем, кто мимо идёт, и тем, кто, пересиливая страх, с недоумением в скорбных глазах провожает их.

Истекли и их дни. Зашевелились военные в Сокольничах. Массово тронулись с места. Частью — пешим строем. Частью — устроившись на пушечном лафете. И ржали недовольные кони, с яростью тянувшие вместо привычных телег-саней колёсные пушки-огнестрелы.

Затаилось опустевшее село, тревожно ощетинившееся чёрными отростками печных труб на крышах. Засинели, загустели сумерки в ожидании короткой июльской ночи.

Николай, чутко прислушиваясь к малейшим звукам-шорохам, сидел в одиночестве. Он только вернулся от реки с завораживающим и многообещающим названием Добрость, однако топкие илистые берега, как оказалось, добрыми не были, и он с трудом нашёл проход к песчаному берегу. Зато по-доброму ласковой, прогретой за день солнышком была вода.

Так хотелось нырнуть в ту воду. И, взмахивая руками, вольными саженками устремиться по тихой стремнине.

Быстро-быстро натёрся солдат тёмно-коричневым обмылком и только лишь тогда, спеша смыть грязную пену, окунулся раз-другой в реке. После моментального купания Николай натянул на вымытое тело чистое исподнее бельё. Сверху накинул успевшую выгореть на солнце гимнастёрку, чуть великоватую, словно с чужого плеча.

И теперь тихо сидел на брёвнышке. Напряжённо прислушавшись, уловил за спиной движение и быстро оглянулся: неровным увалистым шагом подходила малознакомая старуха, видел которую Коля только раз-другой, да и то мельком. Подошла. Тяжело, обвалившись грузом, присела рядышком.

— Сядзіш?[1] — пристально глянув в лицо сощуренными глазами, спросила.

— Сижу, — Николай смущённо откликнулся.

— А вашы ўсе пайшлі, ты чаго ж не з імі?[2]

Не скрывая старческой печали и недоумения, глаза всё суживает и суживает.

— Догоню, — стеснительно, робко оправдался. — Скоро догоню.

— Так-так, дагоніш, — а сама, ссутулившись, скривилась рассеянной неразгаданной улыбкой на лице с неизгладимой, не проходящей печалью. — I ты знікнеш. Усе знікаюць, а мы вось застаемся. Застаемся адны… — свесила долу голову. Выдохнула: — A бацька-маці ёсць?[3]

— Есть, — растерянно прошептал солдат.

— Добра, калі і мамка, і тата. Мабыць, яшчэ хто ёсць?[4]

— Сёстры Нина и Тося, Таисия и братишка Вениамин.

— Ці маленькія?![5]

— Маленькие.

— А мне Божачка дачушак так i не дараваў, - угольные глаза старухи горестно подёрнулись влагой. — Усе сынкі… Рослыя такія, моцныя, як дубы маладыя. Дзесьці ваююць, любыя, альбо таксама ходам уцякаюць… — говорит медленно, размеренно, в голосе — тоска, и вбивает слова, точно гвоздочки, одно за другим. — А ты, пагляджу, зусім худы нейкі. Быццам дзіця горкае. Мабыць, захварэў? А гэта адкуль? Няўжо паранены? — и она больно ткнула прямым заскорузлым пальцем в покраснелый рубец под рубашкой. Поднял на неё недоумевающие глаза, а она, сверля проницательным взглядом, вновь приступила к расспросам: — Памыўся?[6]

И лишь когда солдат, моргнув белёсыми, еле обозначенными ресницами, согласно кивнул, старуха объяснилась:

— Бачыла, калі на рэчцы мыўся, — и, упрятав печаль в глубине дольних морщин на старческом лице, тихо простонала: — На тым месцы ў роднай рацэ i мае сыночкі пабарахталіся на развітанне, абмылісь перад далёкай дарогай…[7]

— Так чуть-чуть осколком задело в первый день ещё, — стеснительно сгорбившись, негромко произнёс наконец солдатик.

Женщина промолчала, провожая долгим взглядом пёструю пичужку, вспорхнувшую с дерева, где только что бегала по стволу: вверх-вниз, вверх-вниз. И Николай, удивляясь той сноровке, тоже следил за маленькой птичкой.

— Усё хоча жыць — і чалавек, i птаха малая, — вздохнула глубоко неожиданная собеседница. Она, покопошившись в кармане, достала хлебную корку и, переломив, большой кус подала Николаю: — Еш! Ранішнік. Калі яшчэ свежага хлеба паспрабуеш?… — И солдат, улыбнувшись кротко, обрадованно принял хлеб, а старуха посмотрела ему прямо в лицо: — Напэўна, Мар'ю чакаеш? Маша прыгожая, — вздохнула. — Самы гуллівы час для маладых, а вам вайна выпала. Як на тое ліха… Бяда… — снова глубокоглубоко вздохнула — выдохнула. — Але ж дзяўчынам цяпер не шчасціць, бо жонкамі пабыць i не выпадае, удовіна хустка i ix чакае… Вось яна, — махнула рукой за спину, — за дрэвам хаваецца. Ідзі, дзеўчына, ідзі, любая…[8] — и женщина, вольно ли, невольно ли напугавшая смутной догадкой, ушла.

Из укрытия Маша, осмотрительно оглядываясь, появилась не сразу. Коля поднялся с брёвнышка и направился в сторону, где давно успел и сам боковым зрением заметить лёгкое колыхание светлого платьица девушки. И лишь тогда вышла она навстречу.

С Машей он познакомился тем же днём, когда батарея появилась в селе. Впервые увидел её Николай у колодца, куда пришёл за водой для Анны Фёдоровны, с которой успел познакомиться. Следом — Маша, правда, имени её он ещё не знал. Зачерпнул из колодца, наполнил её ведро. Потом второе. А юница смутилась и попыталась быстрей уйти восвояси, но неловко обо что-то запнулась и, покачнувшись резко, дёрнула коромыслом, — полные вёдра соскочили наземь. Солдатик бросился помогать, а когда снова наполнил её вёдра, то сам же и отнёс до дома окончательно смутившейся девушки.

Николай всегда отличался своей неразговорчивостью, а тут вдруг разговорился. Девушка молчит, а он сам себе удивляется: всё без умолку говорит да говорит — не остановишь!

А вечером, когда старшина привёл их взвод на постой к знакомому дому, то узнал имя понравившейся ему девушки и тут же онемел. Зато осмелела Маша, и когда стали они по вечерам уходить за околицу, то без умолку уже говорила она, а Коля упорно молчал.

Сейчас он готовил себя к тому, что непременно скажет всё то, что надумалось за эти дни, а точнее, за эти последние часы. Часы ожидания сегодняшнего вечера.

Не сказав друг другу ни слова, они дружным медленным шагом направились к околице. Первым, не тая недовольства, заговорил Николай:

— Ходят тут всякие.

Маша поняла его:

— Цётка Сцешка па травы хадзіла. Яна бежанку, што ўчора разрадзілася, выходжвае[9].

И солдат понял, о чём она. Они как раз остановились под той сосной, у которой вчера лежала измождённая женщина, вспомнились и круглые глазки её перепуганного сынишки.

— Маці папярэдзіла, што мы заўтра пойдзем з самага ранку. Ужо сабраліся, — негромко произнесла девушка, глядя на дорогу, хорошо просматриваемую с пригорка. А люди, перетирая пыль в прах, шли скорбным потоком и шли. Вздохнула тяжело: — Бабуля сказала, што нікуды не пойдзе, тут застанецца. Я з ёй хачу. Страшна неяк, страшэнна ісці… Ды яшчэ куды? — резко вскинувшись головкой с плотными косицами, посмотрела в лицо солдату и шепотком спросила: — А ты чаму застаўся? Вашы ўсе пайшлi…[10]

— И я уйду, лейтенанта дождусь, — Коля осторожно погладил Машину ладонь. — Лучше уйти, — хотел сказать ещё что-то, да не решился, умолк.

Молчала и девушка.

Становилось темнее. Забирая в плен село, затаившееся в напряжённом ожидании, густели сумерки. Проклюнулись в плотно посиневшем небе первые звёзды. Замигали-замерцали.

И вдруг звёзды иные, зловеще пугающие, кучно поднялись над слабо угадываемым горизонтом и с нарастающим гулом двинулись к ним.

В испуге прижалась девушка к солдату, бережно обнявшему знобко дрожащее тельце и ласково поглаживающему головку с косицами. Так, впервые обнявшись, простояли в молчании они под сосной, пока чёрная армада не промчалась тяжёлой тучей мимо.

— Дадому трэба, пара…[11] — тихо выдавила Маша.

Николай, так и не решившись ничего сказать из того, что было надумано, проводил девушку. Весь путь до дома настороженно промолчала и Маша. И, уже направившись к калитке, несмело спросила:

— У цябе фотка ёсць? — он отрицательно мотнул головой в ответ. — Аў мяне ёсць. Мы перад вайной у Крычаў ездзiлi, там i сфоткалiсь, — запнулась. Спросила бегло: — Хочаш падарую?[12]

Коля живо отозвался:

— Хочу.

Стемнело. Укрыв село, обвалилась короткая ночь.

Николай медленно расстегнул нагрудный карман гимнастёрки и очень осторожно извлёк крестик. Подержал в распахнутой ладони и затем перекинул через голову на шею. Бережно упрятал на груди под гимнастёркой.

Окутала призрачно-синяя ночь онемевшее в тревоге село. Серым мутным потоком стремительно неслись по небу дымные облака, плотно укрывая мелькнувшую было серебряным ликом луну, и лишь высокие звёзды прорывались слабым мерцанием сквозь редкие прогалы суровой ряднины.

Незаметно сидящий на бревне солдат заснул. И был тот сон крепким, но чутким: не пропустил напряжённым слухом ожидаемого появления лейтенанта из-за реки.

Ещё утром командир батареи обратился к солдатам с вопросом о том, готов ли кто добровольно задержаться в селе для выполнения задания, кратко раскрыв его суть. Первым, не раздумывая, отозвался Николай. Лейтенант, разъяснив цель боевого задания, приказал:

— Иди присмотрись. Выбери место, — и, вздохнув глубоко, уточнил: — Главное, чтобы мост виден был хорошо.

Николай стоял за околицей у пустой конюшни с хлопающими на ветру настежь распахнутыми воротами. Часть лошадей, как и большое колхозное стадо коров, отогнали подальше на восток, в тыл. Часть мобилизовали в войска. Выветрился на сквозняке тучный конский запах, но плотно забил нос липкий аромат духовитой полыни, успевшей свинцовыми зарослями подняться вольно в полный рост.

Мелькнула мысль, что тут и надо ставить орудие. Отсюда хорошо просматривалась дорога на Кричев, да и единственный в округе мост через Добрость как на ладони.

Отметил и то, что пушку из-за конюшни обнаружат не сразу. Солдат представил, как при появлении первого же вражеского танка на мосту вдарит прицельно из пушки, потом ещё раз и ещё… И готов был бежать к командиру с известием, что место выбрано!

Николай не заметил, как с луговой стороны, заросшей красными клеверами, тихо подошёл старик, ранее на селе им ни разу не встреченный. Остановился рядом.

Солдат внутренне напрягся от неудовольствия и промелькнувшего невольно подозрения, что, однако, прошло, и он, уловивший молнией промелькнувшую мысль о том, что и добродушный взгляд строгих глаз, и оклад седой бороды на красивом лице всё-таки знакомы, быстрым кивком отозвался на прямой вопрос:

— Место выбираешь? — старик мягко улыбнулся и, глянув ясными глазами на Николая в упор, ровным голосом продолжил: — Здесь не надо ставить. Ты вон туда сходи, — и указал на поле с колосящейся рожью. — Там гряда поднимается, на пригорке окопаешься. И с дороги, и с моста не будет заметно.

Подминая к земле со спелым колосом рожь, Николай шагнул в указанную сторону и скоро нашёл удачное место, с которого и часть дороги, и мост целиком просматривались.

Оставленный у конюшни старик, которому солдат не успел сказать «спасибо», пропал: как появился тихо-незаметно, так и ушёл. «Найду потом и обязательно поблагодарю…» — сказал себя Николай, окончательно поверивший, что тот точно знаком.

Удачно выбранное место оценил и командир.

Скоро батарея, как и все остальные, должна была уйти из села, однако лейтенант и ребята из Колиного расчёта успели вырыть артиллерийский окоп, перетянуть туда пушку, притащить ящики со снарядами, причём в суете и спешке вместо двух-трёх ящиков, как было приказано, принесли более десятка.

Воину-добровольцу осталось в одиночку вырыть нишу для тех снарядов, что и было им старательно сделано. Не поленился боец-красноармеец заранее распаковать оружейные ящики и аккуратно уложить снаряд за снарядом в приготовленное место.

Позиция была готова!

Солнце, отправляя в небытие очередной июльский день, медленно сползало по небосклону, и было небо, как и вся обозреваемая округа, настороженно-пустынным. Через мост, как успел отметить Николай, протянулись остатки пешей колонны, мгновенно исчезнувшей в густом перелеске на противоположном берегу.

Изрядно притомившийся солдат огляделся: он остался один. Тогда-то и пришло решение сходить на речку.

Разогнали верховые ветра серые дымы. Очистилось небо. Звёзды дружно захороводили, заискрились. Ходко поплыла луна, скопившая в недавнем плену свет-силу: стало прозрачно от синь-воды, щедро выплеснутой из серебряного ковша.

И не на ощупь, как бы пробираясь по тёмному тоннелю, а по хорошо освещённому полю прошли Николай с лейтенантом к спрятанному во ржи орудию; прежде, критически осмотрев со стороны, согласным дуэтом они удовлетворённо оценили надёжность выбранной позиции.

Проводил командир солдата к месту. Ещё раз проверил орудие сам. Прицелился, присмотрелся.

— Два-три залпа сделаешь. Ну от силы пяток, чтобы затор возник. Ты, я знаю, парень меткий, — лейтенант, бросив оценивающий взгляд на худенького солдатика-маломерка, снова, как это было утром, тяжело вздохнул. — И сразу уходи. Там брод вниз по течению. Увидишь — у берёзки вершинка сломана как раз напротив. Я нашим дам знать, они несколько залпов сделать должны, цели готовы. И сам к броду уйду. Там встретимся. Нам хотя бы часа на два их задержать. Ну, давай! — и, крепко пожав Николаю руку, ушёл.

Коля проводил командира долгим взглядом. Он видел, как тот сбежал к берегу и пропал: провалился в потайное укрытие, где ветвями-косами распустилась густой кроной старая берёза.