— Коля! Ты где? — не дожидаясь ответа, мать плотно притворила входную дверь, повесила ушастый замок и повернула в скважине ключ с резной бородкой.

— Тут я! — отозвался с улицы Николка, сквозь широкие щели в заборе наблюдая, как мать спрятала ключ от дома под короткой половицей на крыльце, как, проверив на всякий случай, дёрнула тяжёлый замок и быстро направилась к калитке.

— Не выпачкался? — нестрого спросила она и бегло осмотрела мальчика, одетого по-праздничному в белую рубашку. Потом осторожно извлекла из чёрной сумочки крестик на нитяном гайтане и со словами: — Дай одену! — бережно накинула на шейку крестик, который тут же, застегнув верхнюю пуговичку, тщательно упрятала на его груди. Только затем уверенно шагнула вперёд. — Припозднились мы с тобой, Коленька. Не опоздать бы?

Сызмала знал мальчик, что путь от Заводской стороны, где живут они, до центра города предстоит неближний, потому-то, вышагивая за спешащей мамой легко и споро, втайне надеялся, что часть пути, если повезёт, проедут на трамвае.

И они, удачно втиснувшись в переполненный трамвай, проехали до самого железнодорожного вокзала, где в дальние неведомые края тянут по стальным рельсам зелёные вагоны с пассажирами гудкастые, выдыхающие густой дым из широких труб паровозы, и машинистом на одном из таких огромных чудищ — его отец.

Только цель их вовсе не вокзал и тем более не паровозы. Сегодня они едут в храм Николы Рыбного.

В самую красивую церковь в Орле мама водит сынишку дважды в год — в мае и декабре. И всякий раз говорит:

— А как же, сынок? Надо! Не просто же так имя человеку при рождении даётся. Вот и святой угодничек Божий на всю жизнь верный защитник тебе — ты всегда помни его.

И сегодня, когда вынимала белую рубашку из сундука, ранним утром повторила то же самое.

Мальчик помнил, что в храме, куда они собираются, есть большая икона, с которой смотрит на всех святой Николай. Смотрит внимательно и строго, а глаза всё равно добрые-добрые.

— А Рыбный почему? Почему так? — отважился однажды спросить у матери.

Та ответила, но не сразу. Лишь помолчав какой-то миг, сказала:

— Так там же рыбные ряды. Раньше-то, сказывают, огромную площадь занимали. Там и сейчас рыбой торгуют. Потому, верно, и зовут храм Никола Рыбный.

На подъезде мальчик обнаружил из окна трамвая, что кресты, как ожидалось, ни на трёх луковичках белого храма, ни на куполе колокольни не искрились, хотя майское солнце во всю ярко лучилось в чистом небе. Нет крестов, а в выси, где бы им быть, чёрными штрихами беспорядочно чертило простор горластое вороньё.

— А кресты где? — простодушно спросил мальчик у мамы, которая и сама, не скрывая недоумения, смотрела в ту сторону, куда подвозил пассажиров дребезжащий трамвай.

Сообразить, что к чему, ещё не успелось, как увиделось и вовсе другое — напугавшее. Высоченный забор из свежего грязного горбыля глухим окружьем опоясал красивый храм, укрыл от людей, беспокойной недоумевающей толпой суетливо передвигавшихся вокруг.

Долго толкались в непонятном недоумении пришедшие на праздничную службу орловцы, среди коих больше было разновозрастных женщин в белых головных платочках.

— За ночь, ишь, каку ужасть понабили, ни горбыля, ни гвоздей не пожалели. Щедрые! — с нескрываемым негодованием в голосе негромко прозвучало рядом, когда Николка с мамой попытались протиснуться к плотно сбитому забору, охраняемому живым солдатским кольцом.

— Кресты скинули, уже и колокола вяжут, скоро наземь сбросят, — в несколько голосов отозвалась толпа на горько-ироничное «щедрые».

Из солдат кто-то молчал, грустно взглядывая исподлобья, а кто-то, наоборот, жестоко и упрямо гнал людей, прорывающихся к забору:

— Нельзя сюда! Нельзя!

И над всеми, взрывая неистово напряжённый воздух, с натугой прорывался лихорадочный крик-приказ:

— Уходите! Уходите все!

— Ты-то, тётка, куда лезешь? — высокий жилистый военный схватил мать за рукав и грубо оттолкнул: — Она ещё и парня за собой притащила!..

Николка вздрогнул — ему показалось, что в том человеке узнал командира с полигона, однако, вглядевшись повнимательнее, мальчик облегчённо выдохнул: ошибся!

Последние слова, яростно брошенные в лицо грубым военным, напугали женщину так, что она поспешила увести сына от греха подальше.

В битком набитый трамвай на этот раз влезть им не удалось, да и следующий ждать — надежд было мало: домой понуро побрели пешком. Всю дорогу, вовсе не замечая весеннего пышного цветения и тем более никак не отзываясь на тот цветочный разгул, мать время от времени смахивала пальцем редкие слёзы и всё молчала. Затих и Николка.

Только на подходе к дому она порывисто выдавила:

— Совсем люди без совести стали жить, ровно и сердце в груди у них не бьётся, и страха Божия нет, — и окончательно умолкла.

Обломился синий день и, казалось, не начавшись, обернулся скорыми вечерними сумерками.

Мать, когда прятала в сундук белую рубашку и крестик, твёрдо и наставительно повторила:

— Ты, сынок, всё равно всегда помни про угодничка Божия. Не забывай святого Николу. Как будет тяжко — зови его. Святой откликнется, придёт на помощь. Никола он такой — всегда отзывается. Помни про то, сынок.

Совсем скоро пришла долгожданная пора школьных каникул, и Николка, долгими зимними днями-вечерами часто вспоминая прошлогоднее лето, лелеял надежду на возможно скорую поездку к дядьке Игнату.

Мальчик иногда писал леснику короткие письма, и тот, отвечая, всякий раз подчёркивал, что они — а это он сам, Трезорка-пёс и, разумеется, Серко — живут ожиданием его появления у них. В одном из последних писем дядька Игнат сообщил, что обещанный пулемёт стоит на изготовке в ожидании хозяина, то есть Николая-воина.

Как же после тех слов, подгоняя еле-еле тянувшиеся дни за днями, было не рваться на дальний кордон!

— Отвезу! Отвезу! Подожди чуток, — обещал отец, когда сынишка осторожно говорил о поездке, однако добавлял: — На тебя сейчас вся надежда, сынок! Ты, Коля, теперь главный помощник у мамки.

Из-за напряжённой работы на железной дороге отцу приходилось надолго отлучаться из дома. Потому-то давно вся мужская работа — воду носить, дрова рубить — была на старшем сыне.

Хотя и жила Колина семья в черте города, но вполне сельским бытом — с печкой-кормилицей, со студёной водой из колодца, с садом-огородом, с живностью во дворе, — и ложились те обязанности каждодневным грузом на плечи мамы-домохозяйки, которой без помощника было бы тяжело справиться с домашними делами и маленькими детьми.

Лето, однако, есть лето. Жаркое. Вольное. Гулевое. Однажды июльским днём Николка с друзьями-товарищами весёлой мальчишеской ватагой возвращались из-за города с реки, куда ходили купаться, и уже на подходе к окраине ребятам пришлось задержаться.

Мальчишки, уступив дорогу длинной колонне из машин с пушками на прицепе и с солдатами в кузовах, колготно толпились на обочине, в громком возбуждении и неуёмном азарте выкрикивая приветствия и восторженно размахивая руками.

Николка, пристально пытаясь высмотреть в мелькающих чужих лицах знакомые черты то ли Фёдора-водовоза, то ли доброго майора, так же громко кричал и приветственно размахивал руками.

Когда же наконец немерено растянувшаяся по пыльной дороге колонна прошла, то со знанием дела сообщил:

— А я знаю, куда они! На полигон едут! Там стрелять будут из пушек!

— И я знаю! — откликнулся на его слова Санёк — одноклассник и сосед по улице. — Это они в летний лагерь на учения отправились. В полку наш квартирант служит, он командиром там, почти главным! — хвастливо и напористо уточнил друг-товарищ.

— И вовсе не главный! — Николка был более чем категоричен: он того квартиранта вчера видел, успев точно отметить его знаки отличия на петлицах, и сейчас уверенно сказал: — Простой лейтенант только!

— Ну и что, что простой лейтенант? Он всё равно солдатами командует! — Санёк не уступал.

Коля доказывать ничего не стал, лишь глубоко вздохнул, представляя себе далёкий полигон и пушки, выставленные длинным рядом по краю поля, кучно перепаханного снарядами.

Как-то после ужина, кликнув сына и усадив его рядом, отец вольно расположился во дворе и, критически со стороны оглядывая хозяйство, поинтересовался:

— И как у нас тут, хозяин, дела? Всё в порядке?

Коля, растерявшись от неожиданности прозвучавшего вопроса, пунцово вспыхнул, на что отец, приобняв его за дрогнувшие плечи, отреагировал миролюбиво:

— Вижу-вижу, справляешься! Молодец! — и крепче обнял сына. Спросил заговорщицким тоном: — Ты не передумал ещё дядьку Игната навестить?

Мальчик, верно поняв отца, мгновенно вскинулся радостно на него, а тот сообщил:

— Скоро мне отпуск дать обещали, вот и свезу тебя!

Только не сложилось Коле больше побывать у Игната: дорога на лесной кордон, куда рвалось сердце мальчика, была заказана — и тем летом, и вообще навсегда.

Однажды вечером к их дому подошёл военный и спросил отца, который был в поездке, о чём мальчик и сообщил. Тогда незнакомец, протянув ему небольшой свёрток, сказал:

— Просили передать, — и быстро ушёл.

Ёкнуло сердце мальчика, и неясная тревога, переполнившая его через край, не оказалась пустой: когда отец появился дома и развернул тот маленький свёрток, обнаружилось, что это были награды Игната.

Умер старый лесник внезапно: не сдюжило надорванное сердце — но не умерла память о старом солдате.

Детство у Николая закончилось рано. После пятого класса он, как, впрочем, и многие из его поколения, пошёл работать.

— Маме надо помогать, — обстоятельно заявил мальчик, устраиваясь на старейший, с дореволюционной историей завод в Орле «Текмаш».

И это никого не удивляло. «Маме помочь…» — какой ещё надо искать аргумент, когда всё так ясно и понятно.

Дети в те годы взрослели быстро. Становились, несмотря на возраст, самостоятельными и ответственными. Рано мужали. Крепли физически и нравственно.

На работу Николай пошёл с осени, а лето, словно прощаясь с беспечным детством, успел провести с друзьями-товарищами в привычных и беззаботных играх-забавах «в войнушку».

Только-только вышел на экраны фильм «Чапаев», и большинство мальчишек самого разного возраста в стране не просто были очарованы и возбуждены разыгранным талантливыми актёрами кинозрелищем, а, подражая полюбившимся героям, в самозабвенном азарте играли «в Чапая».

Не могло то увлечение пройти и мимо Коли, который, сидя в тёмном зале и кадр за кадром эмоционально переживая разворачивающиеся на экране события, невольно пытался увидеть там и дядьку Игната.

Перевоплощаясь в киногероев, ребята шумными ватагами носились, размахивая самодельным оружием в виде деревянных ружей и шашек, по городским улицам и закоулкам. Нередко случалось вольным «отрядам» в поисках врагов погулять и на окраинных просторах.

Однажды Коля, память которого бережно хранила боевой образ старого лесника, вспомнил вдруг про пулемёт.

Несколько дней не появлялся он на улице. Затаившись во дворе, мальчик в одиночку мастерил почти настоящий пулемёт, причём, словно реально вслушиваясь в наставительный голос лесника, старательно выпилил даже колёсики из берёзовой чурки.

Появление грозного станкового орудия на улице встречено было всеобщим восторгом, и вроде затухающая было неуёмная битва-игра вспыхнула снова. И долго ещё летними вечерами раздавалось по округе: та-та-та… та-та-та…

Незаметно пришла осень. Почерневший и потерявший колёса пулемёт перешёл в наследство к осчастливленным тем подарком мальчишкам помладше, а Николаю пришло время повзрослеть.

На «Текмаше» проработает Коля простым рабочим более пяти лет — до октября 1940 года, когда наступит срок идти в Красную армию.

Призывной пункт был в клубе родного завода. Ребят взвешивали. Обмеряли. Смотрели медики.

Не особенно подтянулся за предармейские годы Коля, да и веса большого не набрал, однако при росте в 164 сантиметра худощавый юноша был крепок, жилист и сноровист.

С раннего утра ребята были на призывном, и всё это время в отдалении находилась его мама, которую страшил выпавший её мальчику жребий воина. И ничего-то не могла поделать изнурённая навалившейся на неё тоской женщина. Некуда было деть ей безутешные мысли, горьким комом подступавшие к горлу вместе со слезами.

И было от чего тосковать материнскому сердцу. По весне окончилась скоротечная Финская война, большого успеха стране не принесшая, заметная тем, что стали появляться на городских улицах калеки.

Не успокаивали и прошлогодние известия о победах на каком-то Халхин-Голе, затерявшемся и вовсе в неведомых дальневосточных краях.

Вот и разразившаяся война в Европе пугающе приближалась к границам страны. И пусть это было ещё где-то там, далеко, в чужой стороне, но уже смутно тревожило и пугало близкой неотвратимостью.

И лишь одна-единственная надежда задышливо лелеяла измученное тревогой сердце: только бы обошлось!.. Только бы пронеслось мимо!..

Мать и последнюю ночь попыталась провести рядом с сыном.

На ночь призывников до утренней погрузки на поезд разместили на заводской территории в полуподвальном помещении с маленькими грязными окнами у самой земли.

С надеждой высмотреть своего Коленьку в одном из таких окон, тыкалась она то в одно, то в другое. Увидел её кто-то из знакомых ребят. Позвал Колю.

Протолкался тот ближе к окну и, вытянув голову вверх, широко улыбнулся, желая ободрить мать, затаить свой страх которой не то что не удалось, а изболевшая душа ещё резче отразилась в посуровевшем и постаревшем лице её.

— Мама, идите восвояси, тёмно уже… Идите домой! — выкрикнул Коля.

В ответ мать, присев на корточки в несуразной позе перед низким окном, всё что-то беззвучно повторяла и повторяла, не тая своего растерянного вида.

И долго ещё, превозмогая боль в шее, неловко надломившись телом, печальной рябинкой кренилась к земле, — и всё смотрела, смотрела в тёмный провал, где был её Коленька.

И сын тоже любил свою маму. Очень любил. Он и позднее любил её в своих воспоминаниях, а сейчас, когда ему невыразимо пекло душу, смущённо бросал ввысь, где окно:

— Мама, идите… Идите домой…

Мать же, излившись в беззвучной молитве, так никуда и не ушла. Лелея слабую надежду на то, что сумеет передать сыну его крестильный крестик, она осталась у полуподвального окна до утра.

Рано-рано утро началось с шумной побудки. С весёлым гиком возбуждённые ожиданием призывники горохом высыпали на площадку перед заводским клубом, где их не менее шумно пересчитали и быстро построили в длинную колонну.

Неровным, сбивающимся шагом колонна выдвинулась в вокзальную сторону. Шли с песнями. Духоподъёмными и задиристыми. А уж как громко пели! Кто кого перекричит.

Пел и Коля:

Там врагу заслон поставлен прочный…

Весь неблизкий путь до вокзала мать, сдерживая накипные глубинные слёзы, суетливо поспешала за колонной.

И всё пыталась, пыталась изловчиться на ходу, чтобы дотронуться до сына, но ничего не получалось, лишь сбивала, путала и без того рыхлый строй, а сын, когда она оказывалась совсем-совсем близко, смущённо отворачивался и начинал петь ещё громче, перекрикивая всех, кто шёл рядом. И тогда она, запыхавшись, чтобы только не разрыдаться, прижимала к глазам никлые руки с крестиком в кулаке и сбавляла шаг.

Наконец громогласно прозвучало неминуемое: «По вагонам!»

Не выдержало беспокойное, надсаженное сердце, мать жалобно и протяжно простонала: «Не увижу!»

Она ещё попыталась выловить родной силуэт в волнообразно двинувшейся к вагонам человеческой массе, однако мучившая её мысль, что сына больше не увидит, окончательно утвердилась и придавила.

Всё время, пока грузились призывники в вагоны, из паровозной кабины, почти вывалившись, напряжённо пытался в последний раз высмотреть машинист своего сына, с которым попрощался накануне.

Вот дал надтреснутый гудок паровоз. Выпустил из широкой трубы шлейф густого дыма. Состав, вздрогнув, дёрнулся. Вздрогнула и женщина. Рванула за медленно двинувшимся мимо составом и упала. Упала плашмя на перрон…

Николай не видел упавшей матери. Он смотрел на проплывающую мимо привокзальную пустую и огромную площадь, где ещё не так давно стоял красавец храм. Вспомнил тот храм. Предстал перед мысленным взором и строгий иконный лик святого Чудотворца, помнить который всегда наказывала мать. Будущий воин незаметно сжал в кулаке нательный крест, который мать успела-таки вложить ему напоследок в карман.