Впервые Николку к дядьке Игнату привозили очень-очень давно, и помнить тот приезд по малости возраста он, конечно же, не мог, потому-то сейчас десятилетнему мальчику было внове не только всё вокруг, но и сам хозяин незнакомого жилища вызывал особый интерес.

Во-первых, требовалось понять само определение места, где обитал Игнат в полном одиночестве, — лесной кордон.

Вот стоит на поляне бревенчатый ладный дом, огороженный по периметру длинными пряслами из жердей со всех четырёх сторон, со всеми, как положено по надобности и сельскому быту, хозяйственными, плетёнными из ивняка постройками. Во дворе колодец с цинковым ведром на железной цепи, накрепко прибитой гвоздями к скрипучему вороту, а вокруг — плотной стеной нависает лес. Лес пугает и манит — это второе, что требовалось Николке осмыслить.

Лесу тому Игнат хозяин. Он — лесник, и с ним мальчику предстояло за короткое время месячного обитания тут сойтись. Это было — в-третьих, и, возможно, самое главное.

За живность на кордоне, как успел доложить дядька дорогой, когда вёз дорогих гостей от железнодорожной станции, у него числятся лохматый пёс Трезор — беспородный, но характера нравного, охотничьего и свободолюбивого, да старый жеребец по незамысловатой кличке Серко.

— Ни пернатых у меня, ни бодатых. А зачем? Я больше охотой живу, — объяснил он своему давнему другу-однополчанину, то есть Николкиному папе, и тут же поспешил успокоить: — Не переживай, найдётся твоему мальцу и яйко свежее, и молочко парненькое, и курёнок на варево. Голодным не останется.

— А я, дядька Игнаша, и не переживаю! — засмеялся Николкин отец.

— Ты, Никола, Трезорку не бойся, — как только они въехали во двор и попрыгали с телеги, предупредил мальчика хозяин, успев потрепать благодушно-приветливо за мохнатую холку большого пса, радостно тыкавшегося мокрым носом во всех троих поочерёдно: — Он пёс понятливый, добродушный. Подружитесь небось скоро.

Дядька стал выпрягать из телеги понурого от долгой и тряской в сухих колдобинах дороги жеребца.

Отец, подхватив фибровый чемодан с вещичками, быстро исчез в доме, но скоро вернулся и зорко с крыльца наблюдал за сыном, а тот осторожными шажками потянулся следом за Игнатом, за которым невольно с любопытством подсматривал весь длинный путь от станции и который точно нравился ему.

— Поможешь? — предложил Игнат, по-доброму улыбнувшись юному гостю, когда тот остановился в сторонке.

Мальчик согласно кивнул. Подошёл ближе. Принял в руки скатанные в мягкое кольцо вожжи.

— Серко не шибко большой охотник телегу таскать, — пояснил Игнат видимую понурость лошади. — Ишь, недовольный какой стоит.

Скоро Николка и сам убедится в том утверждении, не раз наблюдая, когда коня подводили к оглоблям, упиравшимся в землю, как тот, проявляя недовольство, сердито взбрыкивал, упрямо пятился и, высоко вскидываясь головой, отворачивался от хомута.

Зато любил Серко, когда на широкую спину его укладывалось с подпругой и стременами седло. Тогда конь легко подставлял морду под ременную узду, без сопротивления принимал в рот железные удила, — и в скором ожидании седока, возбуждённо вздрагивая гривой и ёршиком топорща щетину на холке, начинал нетерпеливо пританцовывать.

И уже вечером первого дня Николка переживёт восхищение от совершенно неожиданного для него зрелища, когда, стоя посреди широкого двора, будет с восторгом и замиранием трепетного сердца наблюдать, как легко и ловко вскочит отец в седло и как, вмиг отозвавшись на невесомое колыхание поводьев, вихревым потоком вылетит Серко со двора и унесёт по-мальчишески взбудораженного отца из глубин лесных на дальний луговой простор. Это будет ещё то зрелище, не передаваемое никакими словами. И будет вечером, а пока они с Игнатом всю конскую упряжь дружно снесли в конюшню. Следом отвели туда Серко, и тот, привычно расположившись в деннике, сразу же уткнулся тяжёлой головой в духмяное свежее сено.

— Отдыхай! — ласково бросил Игнат лошади, чутко навострившей слегка прянувшие уши и как будто точно отозвавшейся на голос лесника лёгким кивком головы.

И Николка с хозяином кордона направились к крыльцу, на котором одиноко стоял его отец.

— А Серко, смотрю, ещё в силах, — сказал он Игнату, когда те подошли поближе. — И не хромает, кажется.

— В силах! Силах! И, слава Богу, не хромает! — согласно уточнил лесник. — Сам должен понимать: мне без лошади никак! Участок во-он какой огромный! Пехом за день не обежишь.

— Так ты его и под седло ставишь? — с нескрываемым удивлением спросил Николкин отец.

— А то! Ещё как бежит! Летит как жеребчик молоденький! — удовольствия своего старик не скрывал. — Оклемался на воле, оклемался мой боевой товарищ на свежем сытном корму.

Николка верно понял, о чём тут идёт разговор.

Отец не раз рассказывал про Игната, с которым знаком был с времён Гражданской войны, когда почти мальчишкой подался на фронт, где и провёл долгое боевое лихолетье бок о бок с вернувшимся из двухгодичного австрийского плена фронтовиком, чутко, по-родственному оберегавшим его по старшинству и опытности.

И про Серко Николка тоже всё понял верно: раненую лошадь должны были пристрелить, но Игнат не дал — так и демобилизовался в паре с немощным конём.

— Вернулся в деревню, откуда забрали на Империалистическую, а там давно никто и ждать не ждёт. Мать-отец померли. Братьев-сестёр как ветром повыдуло по разным сторонам-весям. Поразбежался люд деревенский кто куда. Была когда-то и жинка — и та сгинула: ни слуху ни духу. А всё мечтал-надеялся, что, как вернётся, детишков заведёт. Да так и остался бобылём на всю жизнь, — напомнил домашним свой же давний рассказ про Игната отец, когда, получив очередное из редких писем с кордона, задумал отвезти сынишку к былому сотоварищу. — Игнат — мужик добрый. Рядом с ним мальцу нашему урок хороший будет: много чему дядька толковому научит. Да и тому всё повеселее будет.

И вот они здесь.

— Ну что, гости дорогие, пожалте в избу! С дороги и отдохнуть бы — не грех, да и хлебосольно постоловаться, чем хозяин богат.

А богат оказался хозяин несказанно! Тому разнообразию удивился и мальчик, особого внимания еде никогда не придававший.

Да и было чему удивиться. Тут тебе и грибные разнообразные кушанья-разносолы, и душистая ягода с молочком да сливками вволюшку, и дичина лесная да рыбица речная — и всё с ходу слюнку вышибает, дыхание до немоты перехватывает.

За столом, как показалось Николке, сидели очень долго. Отец с Игнатом всё говорили и говорили. Наговориться не могли.

Точнее, больше говорил отец, а лесник, дотошно требуя уточнений до мельчайших подробностей, всё расспрашивал и расспрашивал про жизнь младшего друга в Орле, где тот, освоив мудрёное, по оценке Игната, дело, работал машинистом паровоза.

— Ну молодец-молодец! Я всегда говорил, что ты — малый смышлёный! — это было последнее, что долетело до слуха Николки, когда он, в конце концов не выдержав затянувшегося застолья, вышел на улицу, где солнце, окончательно повернув на запад, затаилось по-за лесом и на широкую поляну с рубленым домом лесника уже не заглядывало.

Как только мальчик показался на крыльце, к нему подскочил Трезорка и, приветливо размахивая мохнатым хвостом, снова, как и при первой встрече, тычась носом, стал жадно его обнюхивать и верно ждать достойной реакции, — и Николка смело потрепал пса за мохнатую холку и даже сунул в пасть умышленно прихваченный кусочек душистого хлебушка.

А потом они бегали взапуски, перегоняя один другого. Вначале бегали по двору, но скоро мальчик, преодолев осторожную боязливость, выскочил из ворот вовне и припустил по грунтовой дороге, прямой просекой убегающей от кордона к дальнему окраю леса, где начинались широкие покосные луга.

Трезорка с заливистым лаем бросился за ним, однако, обогнав маленького гостя, с угрожающим лаем устремился вперёд, и вскоре Николка увидел, что по дороге навстречу им тянется лошадиная повозка с большой водовозной бочкой на телеге и солдатиком на облучке за возчика.

— Трезорка, утихни! Свои! — благоразумно притормозив лошадь, крикнул издалека солдат.

И пёс точно утих. Подбежал к остановившейся телеге, обнюхал и, получив нечто вкусное и ранее заготовленное в раскрытую пасть, как бы давая разрешение на дальнейшее продвижение, побежал к Николке, застывшему в некотором изумлении в отдалении.

Увидел его и солдат, выкрикнувший отчего-то радостно:

— Эй, паря, а ты кто? Я тебя раньше не видел никогда.

— Мы сегодня с папаней приехали, — ответил мальчик и медленно подошёл к телеге, которая снова замерла на дороге.

— К Игнату? — поинтересовался возчик, и Николка согласно кивнул в ответ. — Садись довезу, я за водой еду.

Вмиг пристроился мальчик соседом солдатику на облучке.

— Откуда ты? — продолжил тот расспросы.

— Из Орла мы, — доложил Николка, и возчик радостно сообщил:

— И мы оттуда! Наша часть там стоит.

А вот этому мальчик явно поверить не мог. Он точно знал, где расположена в Орле воинская часть, и принять то, что солдат приехал за водой оттуда, никак не мог: не дурачок же он, чтобы верить в такие небылицы. И даже приготовился уличить вруна в выгоревшей военной форме, как тот, словно прочитав его мысли, пояснил:

— Мы летним лагерем стоим, у нас учения здесь.

А лошадь уже втянула телегу с пузатой бочкой во двор и привычно подтащила к колодцу.

Отец и дед Игнат мирно сидели на завалинке подле крыльца. Оба весёленькие и довольные собой.

— Николка! — позвал отец сынишку, когда тот спрыгнул с водовозной телеги. — Подойди! — А когда тот подбежал к нему, поинтересовался: — Тебе нравится тут?

— Даже очень! — быстро ответив, Николка снова заспешил к колодцу, чтобы проследить, как Фёдор — так звали солдатика — будет наполнять огромную бочку колодезной водой.

— А это кто? Откуда вдруг? — в свою очередь полюбопытствовал у Игната гость, со стороны наблюдая шумный процесс наливания воды.

— Второй год под боком соседи обитают. Военные лагерем стоят, — ответил лесник. — Воду здесь берут. Когда, случается, и мне что полезное подбросят, а то помогут.

— Здешние, что ль?

— Не-е, из Орла, — уточнил Игнат.

— Кажется, знаю кто, — догадливо произнёс гость. — Артиллеристы, да?

— Ну да, они, стреляют всё из пушек разных, стреляют. Сила — я тебе скажу! Силища! Вот-вот, учиться и им надо, — продолжил Игнат. — По ночам всё больше стреляют, днём почему-то редко.

— Учатся ночным стрельбам, выходит, — предположил отец.

— Видимо, — согласился лесник. — Командирам виднее, когда и что делать, когда и чему учить.

Скоро пузатая бочка была полна, и армейская пегенькая лошадка нехотя потянула тяжёлый возок вон со двора.

Николка, которого Фёдор снова подсадил рядом с собой на облучок, проехав немного, быстро вернулся в сопровождении возбуждённого Трезора.

Намереваясь изначально проехать намного дальше, мальчик случайно оглянулся и увидел, что во дворе появился Серко, что лесник несёт к нему сбрую и, что особенно насторожило его, — возле коня стоит отец и треплет того за гриву.

И как же тут было не вернуться?!

А когда отец стремительно вскочил в седло и Серко молнией вылетел на простор, сердце мальчика, готового броситься следом, билось-колотилось так, что чуткий Игнат, приобняв за дрогнувшие плечики, поспешил успокоить его:

— Подожди малёк — и ты у меня научишься верхом ездить! Не хуже папки будешь летать.

Отца не было долго. Очень долго. Хотя, может быть, это Николке только показалось: известно же — когда ждёшь, то время тянется медленно-медленно, очень-очень медленно.

Скоро сумерки голубой мутью затопили затихшую округу. Лес потемнел и посуровел, а отца всё не было, — и хотя обнадёженно-успокоенное сердце перестало гулко и трепетно биться в груди, лёгкая тревога не оставляла мальчика, и он в ожидании притих, машинально лишь поглаживая пса, чуткой охраной присмиревшего у его ног.

И вот наконец в широко распахнутых воротах возник Серко и медленной, уставшей иноходью шагнул во двор.

Николка, подхватившись вмиг, бросился навстречу отцу, спрыгнувшему на землю, а тот, передавая поводья хозяину, счастливым тихим голос промолвил:

— Хорошо-то как! Поначалу как ветер летел, а потом сдавать стал. Дал ему отдохнуть, шагом прошлись.

— А что же ты хочешь? — отозвался Игнат. — Возраст. Давно уж мы с ним не соколики молоденькие, — и тут же добавил: — Ничё-ничё, а вот Николаю будет в самый раз.

— Посадишь в седло? — спросил отец и так же, как недавно лесник, приобнял сына за вновь дрогнувшие плечики.

— Пусть покатается, всё польза будет, — ответил лесник, а сердце у мальчика, спасительно прижавшегося к отцу, застучало так, что, казалось, перебило своим стуком весь разносившийся по округе птичий гомон.

— Тебе виднее, — произнёс отец и, помогая Игнату распрягать заметно уставшую лошадь, сообщил: — Видел я твоих соседей. Техники у них там тьма-тьмущая, издалека заметил.

— Ну да! Много! Скоро начнут бабахать, — со знанием дела доложил лесник.

— Любая учёба есть учёба нелёгкая. Везде свой навык нужен и сноровка, — отозвался на то отец и увёл лошадь в конюшню.

— Так-то оно так, без этого никак, для того и полигоны подальше от городов создаются, — согласившись с гостем, Игнат с седлом в руках и сбруей направился вслед.

Быстро за ними зашагал и Николка, мысленно уже видя себя верхом на Серко, летящего быстрее ветра по полям-лугам, где даль бескрайняя, где простор и воля вольная.

А ещё он с нетерпением стал ждать, когда же начнут бабахать, то есть стрелять из пушек. Только тем вечером округу не потревожили грохот и мощь разрывов.

Вечер был тих-тих.

Тихой ожидалась и ночь, однако ночью случилось совсем иное, встревожившее не столько воображение, сколько лишившее, казалось, окончательного и лёгкого сна, поначалу вроде как подкарауливавшего переполненное впечатлениями прошедшего дня сознание.

Спать улеглись пораньше: отцу по ранней-ранней зорьке предстояло самостоятельно отравиться в обратный путь.

Поужинали при слабом свете чадно коптящей керосинки и по первой, упавшей тяжёлым пологом темноте устроились спать.

Гостям Игнат постелил на широкой кровати в горнице, а себе — рядом на деревянной скамейке. И когда, задув керосинку, хозяин устроился со скрипом на своём лежаке, неожиданно начались воспоминания.

Начались вроде как со случайной фразы, и скоро нескончаемым потоком полилось и полилось, перемежаясь чужими именами, чужими судьбами, прежнее, общее — и не длинными незнакомыми словесами, а яркими живыми картинами давних боёв-схваток.

Меж тем на улице в ночном небе на свидание к мерцающим далёким звёздам выплыла полная луна и, залив нижний мир синь-водой, всё старалась, любопытная, заглянуть в окна дома, где, затаив дыхание, с замирающим сердцем лежал обок отца ребёнок, старавшийся до конца осознать всё то, что, чутко улавливая напряжённым слухом, звучит сейчас в темноте необжитого им пока жилища.

И вот уже он сам скачет верхом и размахивает шашкой, а это он строчит из пулемёта, стреляет из ружья, целится и стреляет так, чтобы не промазать, чтобы попасть в мишень… А навстречу лавиной напирают и напирают те, кого зовут врагами…

Утром следующего дня Николка проснулся поздно. Солнце подбиралось к зениту и давно нетерпеливым зорким лучиком металось по потолку и стенам горницы, — и, наконец, не выдержав, дотянулось до лица безмятежно спящего ребёнка, проведшего боевую ночь в напряжённых победных атаках.

Широко распахнул Николка глаза и, тут же вспомнив, где он, подхватился и поспешил на улицу, а там, на крыльце, вольно распластавшись грузным мохнатым телом, терпеливо ждал его сторожко дремлющий Трезорка.

И понеслись летние дни-денёчки один за другим, когда Игнатова наука вбиралась незаметно чужими навыками, скорыми подсказками, радостными открытиями.

Нет, ничему конкретному старый человек не учил специально и назидательно. Просто мальчик проживал дни постоянно рядом с ним в лесу ли, в лугах ли, во дворе ли.

Скоро Игнат посадил Николку на лошадь, и тот легко освоил верховую науку. Он ни разу не испугался, ни разу, по неопытности, не свалился под ноги коня, да и понятливый Серко, верно чуя маленького наездника, осторожной и бережной иноходью плыл по луговым просторам, упорно не поддаваясь ни на нетерпеливые команды хлёсткой уздечки, ни на настойчиво звучащие уговоры:

— Серко! Ну, Серко! Быстрей-быстрей!..

Тайной мечтой, однако, было у Николки попасть на полигон, где продолжали стрелять всё так же чаще всего по ночам, и до сонного слуха мальчика, умаявшегося за прожитый на эмоциях день, редко что доносилось.

Случалось, были стрельбы и днём. Тогда, вовсю напрягаясь, Николка на расстоянии пытался догадаться, из чего стреляют и как далеко пролетает снаряд.

Он давно был накоротке с Фёдором-возчиком, и, пока Николка, сидя провожатым на облучке, допекал водовоза дотошными расспросами, тот, посвящая его в допустимые тайны артиллерии, в подробностях рассказывал про характеристики пушек на полигоне и их возможности.

Так что теоретически мальчик был, можно сказать, почти подкован. Оставалось только одно — увидеть сам объект упорного интереса и познания воочию.

И вот однажды случилось невероятное. Игнат, когда они возвращались из леса с полной корзиной грибов — да всё ядрёных, всё на ножках бочёночками боровиков, предложил как бы вскользь:

— А может, нам с тобой на полигон завернуть? Давненько я обещался с грибочками к командиру в гости наведаться. Мы ж с тобой вроде досыта уже наелись, — и он взглянул на гостя с хитрецой в прищуренных глазах: — Или, может, Николай, лучше тебе аппетитную жарёху с яйком нажарим?

«И он ещё спрашивает?!» — мальчик чуть было не задохнулся от негодования, но, по-мужски вовремя справившись с собой, боязливо уточнил лишь:

— А пушки увидим?

— Пушки, говоришь? — протянул лесник вроде как бесцветным голосом, хотя продолжил вполне оживлённо: — Будут тебе пушки, будут, уговорю, чтобы показали, — и он благодушно потрепал любопытного гостя за белёсый вихор.

Игнат свернул с дороги, по которой шли в направлении территории, огороженной по периметру колючей проволокой, с маячившим армейским патрулём у ворот, и вновь увлёк мальчика в лесную чащу.

Сердце у Николки оборвалось: ничего-то он вовсе и не увидит!

Промолчал, однако, и, насупившись, послушно двигался за лесником, устремившимся, как казалось, всё дальше и дальше вглубь леса.

Только это именно показалось, потому что вскоре они внезапно вышли на большую поляну с длинными прямыми рядами армейских палаток.

— Ба! Игнат! — выкрикнул высокий мужчина, отделившийся от группы красноармейцев.

Он быстро подошёл к ним и, протянув леснику руку для приветствия, сообщил своим товарищам:

— Обещанного, говорят, три года ждут, а тут и прошло всего ничего, а он уже с грибами! А это кто ж у нас тут будет? — и военный дружелюбно хлопнул Николку по плечу.

— Привёл вот Анику-воина для обучения, — Игнат улыбнулся и подтолкнул вперёд себя мальчика.

— А не мал ли ещё для нашей науки? — так же с улыбкой на тонких губах полюбопытствовал собеседник у Игната.

— Кто ж его знает: мал — не мал? Только по ночам, знаешь, как закричит: «В атаку!» — так я, старый пень, подпрыгиваю и, подорвавшись, сам готов бежать и кричать: «Ура!» — лесник говорил вроде серьёзно, а люди, окружившие их кольцом, отозвались дружным смехом.

Николке тут бы и провалиться сквозь землю или дать такого стрекоча, чтобы никто, пустись кто за ним вслед, и догнать бы не смог, но ноги предательски онемели: ни шелохнуть ими, ни сдвинуть с места, а кто-то уже настойчиво спросил:

— Зовут-то, вояка, тебя как?

Мальчик в ответ промолчал. Язык тоже онемел. Присох к нёбу.

— А покраснел-то, покраснел, — продолжил тот же насмешливый голос, но военный, который первым подошёл к ним, как прикажет вдруг командирским голосом:

— Оставить мальца в покое! Ишь, набросились! — и, легко приобняв Николку за плечи, склонившись над ним, полюбопытствовал: — Так всё же, как зовут тебя, герой?

— Коля, — прошептал юный экскурсант и затаился, а тот миролюбиво продолжил расспрашивать:

— Ты, Коля-Николай, точно хочешь наши пушки посмотреть, или дед Игнат придумал всё?

— Точно, — выдохнул счастливый мальчик, еле-еле дыша.

— Тогда пойдём, покажем тебе самую новую из наших пушек, — предложил командир, как верно догадался Николка, шагнувший за ним несмело следом.

— Пошустрей давай! — скомандовал майор, как мысленно подсказал себе мальчик, разглядевший наконец по два эмалевых прямоугольника в петлицах на форме защитного цвета.

И Николка, поспешая след в след, без уговоров устремился за высоким военным, быстро удалявшимся бодрым размашистым шагом.

Пошёл за ними и Игнат, которому не менее любопытно было осмотреть мощную огнедышащую и громыхающую боевую технику, выставленную в длинный ряд по ранжиру в отдалении — на поле для стрельбищ.

Неуверенность в поведении мальчика, как только они оказались около первого же орудия, моментально улетучилась, и он, вспомнив всё или почти всё, в чём успел просветить его Фёдор-водовоз, со знанием дела вполне серьёзно поинтересовался:

— А это прицел? — верно указал на прицельное приспособление.

— Точно, прицел! — согласился с мальчиком командир и, снимая с прибора защитный чехол, уточнил: — Это у нашей пушки глаза, чтобы видеть цель, — однако договорить не успел:

— Знаю, не промазать чтобы! — перебил его Николка.

— Само собой, чтобы не промазать, — военный вновь был согласен с ним.

Меж тем осмелевший мальчик крепко ухватился за одну из двух ручек круглого моховика. Поднял глаза на майора, который определённо нравился ему всё больше и больше:

— А это колесико для чего?

— Это моховик, чтобы ствол орудия двигать и точно на цель направлять. Вот этой ручкой влево-вправо, а этой — вверх-вниз, — терпеливо пояснил военный.

— А покрутить можно? — и Николка умоляюще посмотрел снизу вверх на высокого мужчину.

— Можно и покрутить, — майор подхватил невеликого росточком мальчика под мышки и легко поставил на станину, чтобы тот мог дотянуться до прицела. — Смотри в прицел, а рукой крути.

Николка, впившись глазами в стекло окуляра, свободной рукой, не глядя ухватившей первую ж ручку, быстро-быстро стал накручивать её: узкая панорама перед глазами растянулась по горизонту, а длинный ствол орудия, сдвинувшись в сторону, чуть было не ткнулся полым краем вниз.

— А вот мы сейчас это исправим, — подсказал военный, внимательно следивший за мальчиком, и, перекинув его руку на другую ручку, вместе с ним крутанул моховик: ствол поднялся от земли и вытянулся зорко вперёд.

— Здорово! — восхищённо выдохнул Николка, когда перекрестье, обозначенное штрихами в центре окуляра, легло на далёкую цель, замаячившую в глубине кучно перепаханного снарядами обширного поля.

— Командуй: цель вижу! — предложил майор, успевший перед тем характерным жестом отдать приказание, чтобы приготовили снаряд.

И, воодушевлённый прозвучавшим разрешением, мальчик гаркнул что было мочи:

— Цель вижу!

— Во даёт! Голос-то какой у нас прорезался, — первым отозвался на короткую команду юного командира Игнат, проявляя не меньший интерес, как и Николка, к увиденному на полигоне, медленно обходя одно грозное орудие за другим.

— Отлично! — майор быстро поставил мальчика на землю, а затем, строго приказав ему и деду: — А сейчас дальше отойдите! — резко взмахнул рукой команду «на готовность» боевому расчёту, заранее выстроившемуся у орудия к демонстрации неожиданно возникшим из леса и оторопевшим от увиденного гостям выстрела.

Неотрывно следил со стороны за происходящим Николка: вот один боец отправил в ствол узкий снаряд, а другой приготовился дёрнуть длинный шнур, — и тут раздалось резкое и зычное:

— Орудие! — и только тогда дёрнул солдат запальный шнур, и тут же вмиг, грузно вздрогнув железным громоздким корпусом, тяжёлая пушка отозвалась на команду — выстрелила.

Со свистящим звуком снаряд, чёрной стрелой прорезавший душный летний день, пронизанный насквозь солнечным светом, улетел точно к цели и, с лёту коснувшись острым носом земли, вспыхнул огневым жарким всполохом и грязным фонтаном поднял вверх комья векового чернозёма.

— Вот это да! Здорово-то как! — вырвалось у мальчика, заворожённого огненно-грохочущим зрелищем.

Меж тем вполне довольный произведённым впечатлением командир, не скрывая своего любопытства, спросил:

— Ну что, товарищ Николай, артиллеристом не хочешь ли стать? Наводчиком, например? Или заряжающим?

— Хочу, — несмело выдохнул притихший юнец. И тут же поспешил уточнить: — Наводчиком хочу.

— Вот и хорошо! Выходит, военное дело ты себе выбрал, теперь одно лишь осталось — вырасти! — подытожил добродушно-приветливый майор.

Посещение полигона продолжилось у впечатлительного мальчика и дома — ночью. Трудно сказать, что именно снилось ему, но по тем коротким командам, которые улавливались в тишине напряжённым слухом по-доброму ухмыляющегося деда Игната, можно было догадаться, что малец точно продолжает своё обучение военному мастерству и во сне.

На следующий день, окончательно провалившись в безмятежный сон только под раннее-раннее утро, широко раскрыть глаза Николка сумел лишь к полудню и сразу же уловил с тоской начальную мысль, пульсирующую в его голове, о горьком сожалении: на полигон они уже, верно, больше не пойдут, ибо вот-вот, пройдёт ещё день-другой, за ним должен приехать отец.

И вовсе не хотелось вставать, подниматься и бежать на улицу, хотя Трезорка давно в окно заглядывает — зовёт любимого друга-дружка.

Вошёл в избу дядька Игнат:

— Проснулся, вояка?!

Гремит посудой — сейчас за стол позовёт, а Николке кушать совсем не хочется: зарылся бы с головой под лёгкое одеялко и, нырнув, как в тёплую ласковую воду, уплыл бы вновь в те сны-картины, что продолжают будоражить воображение, — однако знает, что надо вставать, выбираться на свет Божий, как любит выражаться хозяин кордона.

Дожёвывая последний кус душистого хлеба и запивая сытным молоком, Николка с интересом всматривался в фотографии на стене, выставленные нижним рядом под портретом моложавого мужчины в рамке.

Мальчик знал, что на портрете сам Игнат, но его сейчас больше интересовало густо порыжевшее маленькое фото, запечатлевшее троих человек в длинных шинелях. Этот снимок он видел и раньше, только интереса ни разу не возникало, а тут вдруг спросил:

— А эти кто?

— Эти-то? — переспросил Игнат, перехватив прямой взгляд Николки. Пояснил: — Это как раз мы с нашими деревенскими мужиками перед отправкой на фронт, на Империалистическую, в пятнадцатом годе.

— Ты тут есть? — мальчику в тёмно-жёлтых лицах людей в шапках, глубоко надвинутых на лоб, выделить знакомое никак не удавалось. — Который?

— Вот крайний слева и стою, — уточнил Игнат.

— Маленький такой? — голос Николки заметно вздрогнул от недоумения и неверия.

— Точно, маленький! Самый маленький! — весело засмеялся Игнат. — Плохо, знать, тятька с мамкой за уши тянули, что росточку не добрал! Только не подумай, что раз Игнашка росточком не удался, то трусил в бою.

— Я так и не думаю вовсе, — тихо промолвил в некоторой растерянности Николка, рисуя себе в воображении военных всегда непременно сильными и рослыми, как, например, тот высокий майор — командир с полигона.

— Люди ведь как говорят: мал золотник, да дорог, — лесник, словно оправдываясь, извинительно прошептал себе под нос негромко. Предложил: — Пойдём-ка покажу тебе кое-то что.

Игнат заинтересованно увлёк мальчика из-за стола за собой.

Прошли в горницу, где, повозившись в большом сундуке, запертом до того на круглый замочек, он бережно извлёк нечто, тщательно завёрнутое в плотную тряпицу. Неспешно и аккуратно развернул и протянул к мальчику руку, в которой на ладони лежал Георгиевский крест.

— Вот она — боевая награда деревенскому мужику Игнатию. Вовсе не хвалюсь, но спину мою враг-супостат ни разу не увидел. Сколько раз, случалось, в штыковую ходили, а назад ни разу не бежал. Немец нас, Николай, и бомбами с неба забрасывал, и газами травил, а это, скажу тебе, жуть из жутей будет, — вздохнул тяжко. — И чего только не придумают, чтобы человека насмерть угробить. Но всё выдержал русский солдат: пусть и мал часто бывал, да удал. И выдержит! Всегда выдержит! — твёрдо заключил Игнат.

Осторожно взял в руку мальчик необычный его взору солдатский орден на полосатой ленте. Несмело провёл по лаковой серебряной поверхности креста:

— А цифры зачем?

— По ним-то как раз и известно, что он только мой, только мне дан. Кому другому, если вручили, то у того и цифирь другая. Понятно?

— Да, — мальчик протянул боевую награду Игнату, и тот так же бережно вновь укутал Георгиевский крест в плотную тряпицу и поспешил упрятать в сундук, который тут же замкнул.

В доме стало тихо-тихо, и только настенные ходики с яркой картинкой в цветочек на резной жести ритмичным стуком, размером в краткую секунду, как гвоздочками, пробивали ужавшееся в тиши пространство.

Николка, хотя и поглядывал растерянным взглядом в окна, бежать на улицу не решался, да и Игнат, присев на замкнутый им сундук, не спешил произнести вслух ни слова.

И вдруг мальчик, нарушив затянувшуюся тишину, несмело спросил:

— Дядь, а на войне страшно?

Игнат, пребывая мыслями в нахлынувших волной воспоминаниях, вздрогнул от прозвучавшего вопроса и, не успев утаить потаённых слёз, непонимающе вскинул на Николку влажно потемневшие глаза.

— На войне страшно? — повторил еле слышно прежний вопрос мальчик.

Лесник ответил не сразу. Поднялся с сундука, где сидел молча, и неспешно подошёл к окну, в которое продолжало сыпать золотую россыпь летнее солнце.

Постоял какое-то время раздумчиво и только затем, обернувшись к Николке, медленно заговорил:

— В лесу порой и на зверя идти страшно, — помолчал, однако тут же продолжил: — А уж на войне как не страшно? Конечно, страшно. Бывалоча, всё внутрях дрожмя дрожит. А вокруг гвалт, грохот, дым, вой, — вроде как умолк снова, но, вздохнув глубоко, продолжил отвердевшим голосом: — Только перекрестишься, молвишь: «Господи, не оставь!» — и вперёд. Ни о чём-то уже и не думаешь. Одно только в голове, что враг перед тобой, а там и страх куда-то девается. Да и как, скажи, землю родную со страхом защищать? Это ж не дело! Прав я? Как ты думаешь?

И Николка понимающе отозвался:

— Ну да, прав!

— Вот и тебе, Николай, говорю, чтоб не боялся, когда Родину нашу защищать придётся, — и, вздохнув тяжко, добавил уточняющее: — А оно-то, верно, придётся: враг всё вокруг нас ходит, всё ходит, всё ему русский мужик не по нутру.

К вечеру появился отец, и уже утром следующего дня по ранней зорьке отвёз Игнат гостей на железнодорожную станцию.

Прощаясь с добрым лесником, Николкин отец искренне пообещал ему, что непременно привезёт сына на кордон следующим летом, да и сам Николка, потрепав мохнатую холку погрустневшего на привязи Трезорки, которого Игнат оставлял за верного стража, уверенным голосом доложил:

— Ты, Трезорка, жди меня! Обязательно жди!

И самое последнее, что прозвучало из уст Игната на станции при прощании и запомнилось, было:

— Ты, Николай, отучись своим наукам в школе год, а там летось я тебе пулемёт сварганю.

— Какой пулемёт? — мальчик чуть было не свалился с вагонной подножки. Оглянулся на лесника, а тот улыбается и говорит:

— Так самый обнаковенный и сколочу из деревяшек, колёсики из берёзовых чурок выпилю.