Через несколько дней, ввечеру, распята была напряжённая тишина. Со злобным лаем, оглушившим округу, в ближайшей берёзовой роще собаки кого-то неистово гнали покорной добычей.

И вскоре, насильно выгоняя из домов всех подряд, по деревенской улице перепуганной толпой полицаи на лошадях погнали людей за околицу к ближайшей от дороги опушке.

И все увидели, что из лесной чащи выволакивают избитого парнишку, в котором с трудом можно было узнать нищего побирушку, проходящего порой по Залесью.

Сергей (не узнать его Васятка не мог), пьяный от потери крови, которая вовсю сочилась из него, еле-еле волочил ноги. Подтащив парнишку к берёзе в центре опушки, его туго привязали к белому стволу.

Рыжий финн, всё время наблюдавший в отдалении за происходящим, тяжёлой развалистой поступью подошёл к берёзе и, схватив Сергея властно за шею, чересчур громко обратился к нему по-русски:

— Ты думал, можешь бегать от наш патруль? — и, растянув на круглом рыжем лице кривую улыбку, обернулся к сбитому в толпу люду и угрожающе произнёс: — Мы всех партизан догоним. Всех! Так и говорите своим партизанам, которые прячутся у вас.

Он властно взмахнул рукой, — ослепительно белая вспышка озарила поляну. Мир качнулся — и невыносимая жаркота, жаркий обжигающий огонь схватился у ног Сергея, который перехваченным болью голосом закричал:

— Умираю за Родину! За Отчизну! — и раз, и два успел повторить, слабея, те слова.

Поздно вечером, невольно поминая погибшего, тётка Сошка сказала:

— Сгорел, как струна, парнишка. Какой был кучерявый, какой красивый. Какой бы жених был нашим девкам, — и, сглотнув слёзы, выдавила сокрушённо: — Имя-то токо не знаю, кого поминать.

— Серёга был, Сергей, — негромко сказал подросток.

— Откуда знашь? — одновременно спросили в два голоса старуха и Маша.

— Оттуда… — промычал Васька и выскочил из-за стола.

Верно, он проплакал всю ночь и если засыпал когда, то точно плакал во сне. И постоянно набатом звучали в нём слова:

— Умираю за Родину! За Отчизну!..

Сказочно озарившись от огня, берёзовая роща горела в дегтярной тьме. Под утро ветер-спаситель подогнал тучное облако, — и обрушившийся дождь прибил хищное пламя, оставив местами скорченные обожжённые листья на обгорелых деревьях. Любимой рощи не стало. Умерла роща.

И после дождя очагами продолжало слабо тлеть пожарище. Струйками повсюду тянулся дымок от чёрного кострища-пожарища; когда налетит ветер — взволнует, вздымит. И долго по округе ещё падал дождь из золы зольной, пепельно-седой.

Замерло всё вокруг. В который раз вновь родилась мёртвая тишина. Притаились люди в домах.

Когда фашисты сожгли семью Малашенкова, селян это ошеломило: ниже придавило к земле, ожесточило, но чтобы, немилосердно озарив огнём округу, сжечь рощу, чтобы человека сжечь там…

Что-то ещё будет?

Боялись смотреть в ту сторону, где ещё вчера с неотразимой силой жила зыбкая память, связывающая каждого с прошлым, таким далёким, таким мирным. Да и когда было оно — мирное прошлое? Десять, сто лет назад? Сколько?

Может, и не было ничего вовсе, а всё то — просто страшный массовый сон. Только проснулись люди, а вокруг всё та же мёртвая тишина, которую пронизывает чей-то крик перед смертью да постоянный страх?

Боялись смотреть люди туда, где ещё вчера жила, пела под мелодию ветерка белоствольная роща. Боялись и стыдились за тех людей, которые сделали это. Да и люди ли то сделали?

Рощи не стало. Только мёртвое пепелище.

Утром следующего дня, только-только блеснула заря в дольнем тумане, как Васятка уже был на хуторе.

Вышел куда-то: старика в избе не было, хотя мокрая одежда его висела на изгороди — с неё капало.

Холодный дом деда стоял словно вымерший. Мальчишка обошёл вокруг. Вновь вернулся в избу — пусто.

Скоро дядька появился. Тяжело ступая, протащился мимо подростка и, приставив лопату со следами чёрной земли к стенке, сел на ступеньку крыльца.

— Похоронил Серёжку, — через долгую паузу печально выдохнул. — Не головёшкой же ему тлеть.

Васятка заплакал. Слёзы лились сами по себе. Мальчишка их только лишь сглатывал.

— Он так кричал, так кричал, — проговорил сквозь рыдания.

— Закричишь тут, — дядька ладил себе самокрутку, а заскорузлые руки его мелко дрожали.

— Он не от боли, не от огня кричал, — вспылил, негодуя, мальчишка. — Серёга терпел, он до последнего терпел, а кричал от ненависти: «Умираю за Родину! За Отчизну!»

— Отчаянный был парнишка. Смелый до безудержу, — глубоко махорочным дымом затягиваясь, произнёс согласно старик. — Он же ко мне шёл. Я ждал его. А он, вишь, почуял погоню, сразу в сторону от хутора стал уводить. Слышал я тех собак почти рядом, потом стихло. Увёл их.

— А спрятаться? — поинтересовался подросток, наивно полагая, что можно было что-то придумать.

— Куда от собак спрячешься? — задышливо кашлянув, сказал дядька. — Если эта тварь тебя учуяла, то уж не отпустит, от злости рваться будет, — в мрачный голос старика пробилась отчаянная нота. — Ты, Васька, книжку-то, котору тебе Серёга дал, на виду не держи. И так, чтоб никто из девок не видел. Пойдём — помянем парня. Я ему тюпки сготовил.

В избе было холодно и неприютно. Старик усадил мальчишку за стол. Поставил перед ним чашку с размоченным хлебом в молоке:

— Ешь. Он набегается по округе, порой не по разу. Прибежит голодный-голодный. Я для него всегда хоть со стаканчик да молочка сберегу. Поест, отлежится и снова убежит. А куда? Порой и сам не знает, куда его занесёт. Если только и отдохнёт, коли в лагерь на день-два уйдёт.

Глазами Васятка поел бы всё разом, но сдерживался, укоряя себя за то, что это чужое.

— Ешь, ешь, — отлично поняв подростка, дядька был настойчив.

Сам он ничего не ел. Скрутил себе новую козью ножку и налил полный стакан самогонки. Выпил залпом — и заплакал.

— Я ж к нему душой так прикипел, так прикипел. Уйдёт, а у меня сердце на разрыв. А в этот-то раз сердце-вещун вовсе покоя не дало — изнылось, исстоналось. Серёгу, видимо, когда били, страшно били, — у меня всё тело кровавыми пятнами покрылось. И всё мне тогда ясно стало.

Дед выпил снова полный стакан. Проговорил заплетающимся языком:

— Уходи. Иди не прямой дорогой. Скоро понаедут первач пробовать. Спать лягу. Приедут так приедут. Я им и не нужен бываю. Хозяевами тут…

Когда Васятка, памятуя о наказе, сразу же свернул к лесу, до него долетело:

— Ты ко мне дня через три приди. Если жив останусь, ждать буду.