Через три дня Васька убежал к дядьке, предупредив старшую сестру, что тот, может, картох даст.

На подходе, ещё издалека, он увидел, что у крыльца стоит вороная лошадь. Это напрягло, и мальчишка уменьшил шаг. Скоро какой-то полицай запрыгнул в седло и отъехал. Когда проносился мимо мальчика, бросил на него быстрый взгляд. Вася узнал в нём того полицая, который несколько дней назад не дал мордатому ударить его плёткой.

С опаской подошёл к дому дядьки Коли. Тот выжидающе стоял на крыльце и тревожно смотрел в небо, где, медленно и упрямо бороздя синее просторное поле, летела «рама», о назначении которой хорошо знал и подросток.

— Ищут? — понимающе спросил он, когда подошёл к крыльцу.

— Ищут. Который день висит над лесом, — старик понял его.

— А могут найти? — дрогнул мальчишеский голос.

— Могут, — дядька тяжело вздохнул. — По дымам могут выследить, — с раздражением сказал: — Вишь, беда какая… — и показал опухшую в щиколотке ногу. — Подвернул… А как? Не заметил. Теперь хоть плач, — спросил озабоченно: — Есть будешь? У меня тут немного молока есть. Тюпки тебе намочу. Пойдём! — и, распахнув широко дверь, хромой утицей перевалился через порог.

Васятка, невольно сглатывая кислую слюну, вошёл следом. Мальчишка старался есть не спеша, как будто и не голоден вовсе, тем более всё это время старик пристально смотрел на него. Неожиданно спросил:

— Помнишь, в прошлом мае отец тебя брал с собой на крякву? — уточнил: — Туда далеко, на глухие болота.

— Помню! — оживился Васятка. — С нами ещё Пирогов был и ты тоже.

— А дорогу туда помнишь? — взгляд старика стал пронзительно-напряжённый.

— И дорогу помню! — невольно чутко смекнув возможную вероятность вопроса, с внутренней дрожью повторил: — Помню! Очень даже хорошо помню! Мы же с папкой и раньше ходили. А потом ещё снова с тобой.

Старик молча тянул свою козью ножку.

— Один дойти сможешь? — спросил в упор после долгого молчания.

— Да, да, конечно, — сдерживая набухающие эмоции, тихо ответил подросток. — Там же ещё избушка есть — старое зимовье. Папка сказывал, что он ещё со своим папкой сюда ходил.

— И старое зимовье есть, — согласился дед. — Надо бы сходить туда, — с особым акцентом на это «туда». — Только, боюсь, — не дойду. И коковылка не поможет, — указал рукой на палку, которую не выпускал из рук.

— Так давай я пойду! — выкрикнул возбуждённо Васятка. — Сбегаю вмиг: сегодня там — завтра тут!

— Ишь, как вспыхнул огонь, — отозвался старик с жалостливой грустью. — Кровь из носа надо туда бежать, — и снова замолчал надолго. Заговорил наставительно: — Скажешь Машке, что у меня дня два будешь. Дядька ногу, мол, повредил, помочь надо.

Мертвенно цепенела ночь. Долго не мог уснуть и, подгоняя растянувшееся время на неведомо сколько, Васятка в нервном ожидании провёл всю ночь.

Рано-рано утром, накануне предупредив старшую сестру, подросток подхватился и выскочил на улицу.

Сквозь вешний синий туман слабо, но настойчиво пробивался на восточной стороне розовато-жаркий свет нарождающейся зари.

Скоро был на хуторе, где старик, встретив его, поинтересовался:

— Сестру предупредил? — в ответ решительный кивок головы. — Больше никому не проговорился?

— Что я должен был сказать? Кому? — ополчился на дядьку обиженный подозрением подросток.

Уточнять старик не стал. Он сытно покормил гонца, глубоко-глубоко вздохнув, негромко заговорил:

— Теперь слушай. Как в самую глыбь леса войдёшь, иди всегда по солнцу: правой стороны держись и про тень не забывай.

«Знаю», — хотел мальчишка перебить наставляющего, но благоразумно промолчал.

Дед продолжал:

— На зимовье выйдешь — покрякай там. На болоте ж, помню, крякал, — улыбнулся невольно наставник.

Улыбнулся согласно и мальчишка.

— Три раза, только три, больше не надо. И к тебе придут. Не сразу, но жди. Скажешь, что от меня и что тебе нужен Пирогов.

— Наш Пирогов? — возбуждённо-радостное вырвалось у Васятки.

— Наш, наш, — подтвердил дядька.

— А Пирогову что? — поспешил уточнить гонец.

— Пойдём провожу, — старик первым, переваливаясь уткой, завернул за дом, где через большую поляну начинался лес. И только там раскрыл главную суть Васькиного похода. — Передашь от Петра тревожную весточку: дня через три их начнут бомбить. Пусть уходят.

Всё дрогнуло внутри у мальчишки. Не выдержал — спросил:

— А Петро — тот полицай? — подростку непременно хотелось увериться в том, что это именно так.

Старик промолчал. Подтолкнул его в спину:

— Давай иди. Будь внимателен.

В лесу Васятка ориентировался легко. Наука отца пошла на пользу, и он умело находил невидимые бороздки лесных тропинок.

Его не пугала наволгшая лесная тишина, не потревоженная до срока птичьим гомоном. Разве что порой по-птичьи слёзно и надрывно проскрипит сухое дерево с жалобой на старость и немощь.

Не пугала Васятку и тёмно-зелёная чаща густого ельника с лиловыми дорожками от хвои, где сквозь высокие кроны осколками пробивалось влажно-синее небо.

И лишь однажды повеяло жутью, когда рогатым чудищем увиделся вдруг выворотень — рухнувшее от старости дерево, — только Васятка быстро справился с испугом.

Дошёл! Дошёл!

Чёрная, подточенная временем избушка-зимовье, словно застав гонца врасполох, сама собой возникла перед ним.

Не сразу, выждав минуту-другую, мальчишка с упоением трижды прокричал утицей-кряквой и, памятуя наставления дядьки, уверенно стал ждать. Ждал недолго. К нему вышел партизан. По-другому не могло и быть! Вышел партизан, в котором, если бы он был в церкви на венчании, то признал бы лихого жениха с гармошкой в руках.

«Жених» подошёл и пристально уставился на мальчишку:

— Ты кто?

— От дядьки Коли я, — спокойно ответил гонец.

— От Николая Кузьмича, что ль? — отчего-то недовольно переспросил Васю, уточнившего согласным кивком головы.

— А Серёга где? — недовольство из голоса не ушло. — Я его тут уже третий день караулю.

— Нету Серёги, — вытолкнул из себя подросток и заплакал. — Сожгли его. И всю рощу у деревни спалили.

— Бог ты мой! — прошептал опешивший «жених». Спросил открыто плачущего гонца: — Ты заместо него, выходит, что ль?

— Мне к Пирогову надо, — промычал мальчик, сглатывая слёзы.

Партизан ничего не сказал. Махнул лишь приглашающе рукой и пошёл в сторону от зимовья.

Они прошли по краю болота с километр, когда тот сказал:

— Осторожней шагай, бузун тут, иди по бровке след в след за мной, — вскоре, видимо, не выдержав, спросил: — Так, говоришь, сожгли Серёгу?

— Да, — ответил подросток уже ровным голосом. Успокоился. — Дядька Коля его схоронил, снял во время дождя с дерева. Головёшка только осталась, — и он снова чуть было не расплакался, однако добавил: — Серёга, когда горел, кричал: «Умираю за Родину! За Отчизну!»

— Да, силён парень был, — тяжко выдохнул проводник. Помолчав, сказал вдруг с сожалением: — Уж больно у него книжка была хороша! Никому не давал, так — посмотреть, полистать, а чтоб надолго — нет. Вот, выходит, и книжка сгорела, — с нескрываемым сожалением подытожил «жених».

Про то, что та книга у него, Васятка промолчал.

Километра через три, как отметил про себя подросток, пришли в партизанский лагерь — место, куда так рвалась его душа последнее время.

И первым человеком, которого Васятка увидел, был поп! Тот сидел в одиночестве на брёвнышке в своём потрёпанном подряснике и приветливо смотрел на недоумевающего мальчишку.

Когда гонца ввели в землянку, где за длинным столом примостилось несколько человек, мальчик растерялся: он искал председателя их колхоза, но не видел.

Взрослые дядьки внимательно смотрели на него. Молчал гонец. Молчали и они. За него сказал проводник:

— Ему Пирогов нужен.

— Так тут я! — из-за занавески, что висела в углу, появился Пирогов. — Васька, ты никак! Вот вымахал, — на этом эмоции закончились. — Что Кузьмич передал?

— Петро сказал, что вас скоро бомбить будут, уходить надо… — скороговоркой доложил напряжённый подросток.

— Не зря мы эту «птичку» который день наблюдаем, — громко произнёс бородатый партизан, сидевший во главе стола. — Петру надо передать, что пора ему, — он резко встал и вышел.

Из землянки гонец выбрался вместе с Пироговым, у которого рискнул спросить:

— Там поп. Он что, ненастоящий?

— Самый настоящий, — улыбнулся Пирогов. — Отчего вдруг такое недоверие?

— Он девок наших крестил. Значит, правильно крестил? — брат искренне беспокоился за сестёр.

— Не переживай! Всё нормально, — заверил его Пирогов. — Иди, Василий, к котлу. Видишь? Тебя перед дорогой покормят. Ночью, не бойся, тебя проводят, — и, низко-низко склонившись к уху мальчишки, прошептал: — Скажешь Кузьмичу, что Петру надо уходить, и слово такое обязательно скажи: «азимут 18». Запомнил? Это очень-очень важно для Петра. Ну, бывай! — и торопливо убежал.

Пока Васятка из армейского походного котла ел необыкновенно вкусную кашу из перловки, сказочно пахнувшую тушёнкой, партизанский лагерь пришёл в движение.