Под раннее-раннее утро, когда зимняя долгая ночь нехотя тускнела в предрассветных, пробивающихся слабым светом сумерках, Васятка закоченел у остывшей печи, протопленной наспех и не жарко.

Меж тем дядька Коля уже суетился возле неё, укладывая в распахнутое устье поленья и пучок сухих лучин для быстрого розжига.

— Счас, счас быстро набежит тёпло, — поспешил он успокоить скукожившегося на лавке мальчугана. — Лежи пока. Картох отварю — и поднимешься.

— Я за гробом к тебе, — робко проговорил мальчишка, с содроганием сообразив, что как раз об этом-то накануне ничего не сказал.

— Догадался, — выдохнул печально старик. — Как знал, для крестницы сладил.

— Крестницы? — с вызовом спросил подросток. — Какой?

Мамки твоей, — тяжко вздохнул. — Она как раз перед Империалистической выскочила на белый свет. Мы с отцом её, Василием Егорычем, дружки с детства были. Вместе выпало нам в ту пору на фронт идти. Он и говорит: «Давай окрестим девчонку. Случись, что не вернусь, — ты ей за отца будешь. Крёстный — тот же отец…» Как в воду друг мой глядел: когда нас газами немец травил, не смог он оклематься. Я кое-как выжил. Потом и Гражданская началась. Три года бился.

— Против беляков! — убеждённо воскликнул подросток.

— Тогда, Васька, путаница была: сёдня ты с беляками против красных, завтра с красными против белых.

— Как это? — мальчишка не дал договорить, возмущению его не было предела. Подхватившись с лавки, он негодующе вскрикнул: — Ты, дед, что, контра был?

— Какой контра? — снова тяжело вздохнул. — Простой русский мужик, которому кто под дых даст, в том войске и бежит в атаку. И там, и тут глотку дерёшь: «Ура!»

— Как это? — упрямо не унимался подросток.

— Поднимайся. Сбегай до ветру. Поедим и пойдём могилку готовить, — пропустив мимо ушей все мальчишеские эмоции, дядька Коля властно скомандовал.

— А гроб? — испуганно бросил Васятка.

— Стоит во дворе, — успокоил его дед. — Нам сначала с тобой задачку бы тяжёлую решить, как могилку копать.

Когда подросток уминал картошку, тщательно счищая тонкую кожурку, старик снова подал ему кусок хлеба. Хотя старый хлеб был сухим и слежалым, однако всё равно это был хлеб!

— Пей из рыла! — хозяин пододвинул к гостю кувшин. — Там взвар из трав.

Мальчик припал припухшими от удара губами к узкому горлышку кувшина и отпил глоток густого настоя.

— Невкусно, но пей, надо, это тебе сил прибавит. Будем мёрзлую землю ковырять, — и неожиданно добавил: — Не одна только Софка знает, какую и когда травку с пользой оттопить.

— Какая Софка? — вопрос вырвался из уст Васятки случайно.

— Сошка ваша. Только я её больше Софкой знал, — спросил несколько иронично: — Много сказок вам там плетёт? По этому делу та ещё мастерица.

Невольно мальчишка, вспомнив о впечатлившем его рассказе старухи, сказал:

— Она тут про страшного зверя говорила, про чудовище и его всадников.

— Да. Не одна она нынче эту сказку ли, быль ли сказывает, — вздохнул. Продолжил: — Так фашист и есть тот зверь, антихрист, — проговорив незнакомое слово, дед добавил: — Точь-в-точь зверь-чудовище многоголовое, он ещё и пострашнее будет того — из Софкиных книжек.

Деревенское кладбище было на взгорье недалеко от хутора дядьки Коли.

Прихватив лом и лопату, старик и ребёнок по снежной целине пробрались к местному погосту, где было тихо-мёртво, не хожено и не ухожено, плотно укрыто снеговым покровом.

Вглубь, где лежала вся родня, пробраться было невозможно, и они выбрали место на краю кладбища.

Очень нелегко было долбить тяжёлым ломом мёрзлую землю и стылыми комьями выбрасывать её из узкой ямы. Только подросток старался не уступать дядьке. Трудились молча, подменяя друг друга, — и каждый из них усердно пытался скрыть один от другого неминуемо надвигающуюся от усталости немощь.

— Хватит. Вылезай, — приказал ослабевшим голосом старик и подал руку мальчишке, тщательно выравнивающему лопатой боковины могилки. — Небось, глубжей уже не выдолбить, а то сами тут ляжем, — поспешил успокоить Васятку тем уверением, что, главное, гроб ляжет и торчать наверху не будет.

Обессиленный от работы подросток, непрестанно дувший от холода на руки, согласился не сопротивляясь. Дед помог ему выбраться и, критически оценив то, что получилось у немощных копальщиков, подавленно подытожил:

— Один сажень земельки да четыре доски — и всё, что нам только и нужно, — и через паузу, горько-горько выдохнув, скорбно сказал: — Только случается, что и этого конечного счастья человеку не достаётся.

Старик рано утром предусмотрительно укрепил некрашеный гроб на полозья из широких старых лыж, и они, немного передохнув после копки, потащили скорбный возок в Залесье.

— Иди передом, — дядька передал Васятке длинные вожжи, — я за тобой толкать буду.

И потянули старый да малый через силу тесовую длинную ладью, чтобы было на чём уплыть Настасье в далёкую страну Ирей.

После обеда, когда появился гроб, покойницу, обрядив с бумажным венчиком на лбу, туда положили. Меж окрещённых на груди рук её тётка Сошка аккуратно вложила заупокойную свечу. Затеплила её.

И потянулись подавленной чередой деревенские попрощаться — в основном женщины, из которых кто-то торопливо крестился, а кто-то, испуганно озираясь, проходил немо с угадываемым опасением в потухших глазах.

Неожиданно приволоклась согнутая в три погибели из соседней деревни старуха-вытница. Она упала на покойницу и пугающе взвыла:

Дядя Коля подхватился и, сдёрнув плакальщицу с покойницы, вытолкал её на улицу:

— Ты чё, чумовая, окончательно детей решила перепугать?

А тётка Сошка как сидела в чёрном платке у гроба, так и продолжала сидеть, нечто протяжно и непонятно вычитывая из потрёпанной книги, пахнувшей незнакомым запахом воска и пылью от слежалости.

Лизка стояла около переменившейся старухи, совершенно незнакомой, страшной и отчего-то похожей на колдунью.

«Колдуй, баба, колдуй, дед…» — вздрогнула трепетная светлая душа девочки.

Чувствуя что-то такое, чему она не может не только дать ответ, но и понять смысл происходящего, девочка всё время стояла у гроба матери в тягостном молчании. Потом, ощутив какой-то недетской нотой фразу, сказанную кем-то из старух: «Бог дал — Бог и взял», Лизка, указывая дрогнувшим пальчиком в иконку на божничке, очень громко спросила:

— Это Бог?

И был холодящий всё внутри страх. На иконку девочка никогда внимательно не смотрела — боялась. Сейчас, вглядываясь впервые в тёмные большие глаза нарисованного человека, ища точный ответ для себя, она и спросила:

— Это Бог?

Старуха вздрогнула от резкого вопроса, умолкла на миг, а потом таким же чужим голосом протянула:

— Нет, не Бог. Сын Божий — Иисус Христос, — и добавила более знакомым голосом: — А рядом с ним — Мать Его. Пресвятая Богородица, — и снова заговорила-затянула слова из тяжёлой книги.

Если бы тётка Сошка на её вопрос сказала просто «да», может, Лизке и стало бы что-то понятно, но, услыхав другое, девочка оторопела.

«А где Бог?» — Лизка пристально посмотрела на иконку, в углу которой увидела маленькую иконку-картину: Красивая Тётя держала Красивого Мальчика.

Скоро мать в гробу вынесли на улицу. Когда выносили, белыми клубами ворвался холодный воздух в избу. На миг Лизке почудилось, что гроб выплывает из дверей на белом облаке.

Брат тоже нёс гроб. Он был сейчас очень взрослым. Любонька и маленькая Вера ревмя ревели. Тётка Сошка пыталась их уговорить, но напрасно: девочки продолжали плакать навзрыд. И тогда Веру прогнали в дом, где та от страха и устойчивого чувства голода спасительно уснула на полатях.

Лизка не плакала. Знала, что сейчас маму положат в яму на кладбище, забросают землёй и снегом, но она не знала, что навсегда. Девочка была уверена, что мамка будет с ними всегда, только с ними, с ней, что она — мамочка — придёт.

«Бог дал…» — значит, снова даст.

Навстречу скорбной процессии от дальнего конца улицы, понуро и устало опустив узкую голову, волоча за собой скрипуче скользящие сани, брела слепая лошадь.

Почуяв по запаху людей, остановилась и поняла, что в пустые сани положили что-то громоздкое и длинное. Развернули и, как всегда, потянули за поводок.

По известным только ей запахам и звукам лошадь верно определила направление и, пошатываясь от слабости, покорно потащила потяжелевшие сани на кладбище.

Изнуряющая суета скорбных дней отпустила на деревенском погосте.

С залесскими мужиками, вызвавшимися помочь, дядя Коля опустил гроб с крестницей в могилку и забросал её стылыми комьями земли.

Закончив работу, мужики быстро ушли, а подавленные дети остались немо и понуро стоять тесной кучкой: осознание того, что произошло, похоже, придавив с ужасом неизбежностью, окончательно постигалось ими.

Растерявшаяся Маша, с содроганием понимающая, какая забота ложится на девичьи плечи её, уже не знала, куда себя деть и что делать.

Васятка, у которого чётко неотразимой сердечной болью пробивалась одна лишь единственная мысль: «Отомщу… отомщу», сжимая онемевшие от холода кулачки, готов был броситься в незримый бой.

Перепуганная напрочь Любонька вроде утихла. После рыданий девочка часто вздрагивала, глубоко и прерывисто по-взрослому вздыхая. От непрестанных слёз девочка по-бабьи почернела и скукожилась. Жалась к старшей сестре и безучастно пустыми глазами пялилась на всё, что происходило вокруг.

Когда округлый холмик из плохо взрыхленной земли сиротливо вырос, удлинённый бугорком, дядя Коля обещающе сказал:

— Крест слажу, тогда поставлю, — и категорично сообщил: — Дуську увожу к себе. Это не лошадь, это уже одра. Ей и жить-то осталось всего ничего.

— Может, до дороги дотащит? — осторожно спросила тётка Сошка. — Одаль, глянь-ка, кака туча сбирается. Зараз беспогодица налетит.

— Садись, — милостиво согласился, предупредив, старик: — Только до дороги, а вы, — обратился к остальным, — вперёд тётки добежите по полю.

И старшая Маша, и младшая Любонька послушным гуськом потянулись за братом напрямик по цельному снегу.

Туча, набухавшая с утра вдали, настигла их; и снег, вмиг накрывший крупными хлопьями оставленное с мамкой-покойницей кладбище, настойчиво подгонял их к дому.

Налетев, закипала снежная метель и, буйствуя неистово, заметала все углы и уголочки.

Последняя метель той зимой. Заметуха белая, заметуха.